траурная повязка, волосы цвета льна зачесаны в похожую на толстый клубень лотоса косу, кончик косы скреплен черной бабочкой, снизу на ней – узкие черные брюки, на ногах – белые парусиновые туфли на танкетках, сверху – объемная черная рубашка, встала она в таком виде перед зеркалом. Она замечает, что лицо у нее отсвечивает белым глянцем цзиндэчжэньской глазури. Исхудало у нее лицо за время траура, вокруг глаз запали черные круги. Фан Ху говорит: – Мама, ты так молода и красива, даже завидно!
Держа себя за косу, Ту Сяоин спрашивает:
– Ху, как думаешь, не обрезать ли косу?
– Не надо, – отвечает Фан Ху, – ни в коем случае, мама!
– А вдруг люди будут судачить? – По правде говоря, она очень дорожит этой косой.
– Хватит, мама, – безразлично бросает Фан Ху, играясь с двумя белыми мышками в коробочке из-под мелков. – Папа умер, а ты еще молода, стоит прислушаться к словам брата, найди себе кого-нибудь, выйди замуж.
– Ребятки, тело папы еще не остыло, не хочу я, чтобы вы так говорили.
– Твоя воля, – отзывается Фан Ху, тыча карандашом в розовенькие носики белых мышек.
Она ощупывает лицо, осознавая, что при всем трауре в душе она все равно хотела бы выглядеть получше.
Эта сцена происходит в доме Фан Фугуя через полмесяца после его кончины: одевшись в траурный наряд, Ту Сяоин готовится к выходу на завод кроличьих консервов, а дочь ее забавляется с выловленными братцами за стенкой питомцами.
Раздел второй
В переулке ты сталкиваешься с косметологом. Она сверху донизу осматривает тебя и с надрывом заявляет:
– Ай-ай, госпожа Фан, как же ты расфуфырилась! Прямо вылитый черный пион! Тебе траурный наряд больше к лицу, чем праздничный. Того и гляди с завтрашнего дня станет модным выходить на люди в трауре!
Тебя словно вывели на чистую воду, кровь бьет в лицо, корни ушей краснеют. Кажется, косметолог над тобой издевается. И тогда в стыде зарождается негодование.
– Ты определенно найдешь себе пригожего юнца! – продолжает она сыпать непристойностями, вздернув подбородок. – Современной молодежи девственницы ни к чему, им подавай зрелую женщину западного образца – у тебя точно отбоя от поклонников не будет!
Ты чувствуешь, как она почем зря тебя поносит.
– Почтенный Чжан мне еще вчера вечером говорил, что ты хороша собой, добра сердцем, кротка нравом, к тому же от тебя пахнет свежим молоком… – Утверждает это она, невинно хлопая ресницами. – А ты правда пахнешь парным молоком? Дай-ка понюхаю. – Косметолог вытягивает шею и наигранно подергивает ноздрями: – Почему же я чую запах крольчатины? – Она задирает ногу – Может, хочет вытряхнуть колющий ступню камешек из обуви – Эта поза, на твой взгляд, напоминает решившегося справить малую нужду бродячего пса – Она продолжает: – Мужики вечно «едят из миски, а глядят за миску». Хотят они все время унюхать на наших телах диковинные запахи. Будь добра, сестрица, даже не вздумай переманивать моего мужа! – Она выпрямляется и строго говорит: – Мне давно кажется, что ты себе волосы подкрашиваешь, к чему тебе это? Вот уже два дня он, как упрямый осел, засел у меня, а рот его все время одну тебя зовет. – Она с ехидцей вглядывается в твои глаза. – Если хочешь – я уступлю! Говорят, что таким женщинам, как ты… невыносимо вам, когда вы остаетесь без мужчины, горите вы ярким пламенем, вот и хватаетесь за все, что ни попадя, точно кошки, ведь так?
Лицо Ту Сяоин из белого становится красным, из красного становится пурпурным, из пурпурного становится синим, и в синеве этой проявляется снова белизна. Ты хочешь плакать, хочешь смеяться, хочешь ругаться, хочешь выть, хочешь орать, хочешь драться, хочешь бушевать, хочешь скакать, хочешь прыгать, хочешь биться о стену, хочешь повеситься. Одной рукой она крепко хватается за грудь, сжимает блузку, глаза ее остекленели, изо рта слышатся стенания, уместные разве что в случке с мужчиной. Другая твоя рука злобно тянется к лицу косметолога, но злоба эта в следующую же секунду превращается в ласку – Твоя рука вяло соскальзывает с лица косметолога, опускается к ней на грудь и задерживается там ненадолго, а затем вовсе спадает с нее. Под хихиканье косметолога твое тело клонится вперед, и косметолог придерживает тебя рукой, глаза твои закрыты, но ты слышишь, как она говорит:
– Госпожа Фан, сестрица, это я с тобой шутила так, не стоит принимать мои слова всерьез!
Кружится у тебя голова. Рука, придерживающая твою руку, тебе отвратительна (?), но в то же время ты не можешь отделаться от этой руки. Открыв глаза, ты обнаруживаешь, что твоя ладонь вцепилась в ствол выросшей подле стены маленькой софоры. Косметолог как во сне появилась и как во сне пропала. Собственные органы чувств вызывают у тебя подозрения.
Нас же охватывают подозрения, что это западня, которую устроил сказитель. Заслуживает ли доверия человек, жрущий мел? Он говорит: я же вам рассказывал, что даже если эти события никогда не происходили, они определенно могли бы произойти, обязательно должны были бы произойти. Этот случай вполне возможно произошел не утром через полмесяца после кончины Фан Фугуя, а в какой-нибудь другой день и месяц. Я вам говорю, что Ту Сяоин отпускает маленькую софору, держится за стенку, возвращается домой, бросается на кровать, в сотню смешанных чувств обращаются отдаваемые подушке жгучие слезы, а подушка все хранит остатки запаха невезучей головы учителя физики. Вы уже слышали, как я рассказывал о всевозможных запахах, запахи в силу разной физической и химической структуры воздействуют на живых существ, провоцируя у тех совершенно разные реакции. И реакции эти могут меняться в зависимости от изменений в чувствах каждого отдельного живого существа.
Я предполагаю, что, припав к подушке после оскорблений косметолога и учуяв невезучий запах Фан Фугуя, Ту Сяоин поддалась соблазну непрерывных, нескончаемых воспоминаний о покойном муже. Чувства ее задеты, и их нужно кому-то излить, однако живые не могут изливать чувства живым, живые могут изливать чувства только мертвым. Это прямо картина из фильма: любящая вдова-красавица снимает со стены свадебную фотографию, осторожно смахивает рукой пыль со стекла, затем припадает лицом к тому же стеклу. Стоит она на коленях поверх постели, дает студеному стеклу прижаться к разгоряченному лицу, а в ушах слышит его шепот и озорной смешок: Коровка… русская коровка… соскучилась по мне?
– А-а-а… А-а-а… – Ты с похвальной достоверностью даешь нам внять ее пробужденному тайными словами покойного мужа плачу, в котором ненависть смешивается с любовью, ты говоришь, что она как душевнобольная невнятно бормочет себе под нос: – Паршивый мертвец! Ну зачем
