Поднес каравай к лицу и понюхал.
– Фрэн сама пекла, – сказал я Баду.
Бад кивнул. Потом сказал:
– Пошли в дом, познакомлю вас с женой и матерью.
Он, ясное дело, имел в виду Оллу. Какая тут еще могла быть мать, кроме нее. Бад мне говорил, что его мамаша давно померла, а папаша отвалил, когда Бад был еще парнишкой.
Павлин заскакал перед нами, а когда Бад открыл дверь, взгромоздился на крыльцо. Попытался проскочить в дом.
– Ой, – сказала Фрэн, когда павлин толкнул ее в ногу.
– Джоуи, дрянь ты такая, – сказал Бад.
Он врезал птице по башке. Павлин отскочил и встряхнулся. Перья у него в хвосте погромыхивали, когда он встряхивался. Бад сделал вид, что хочет его пнуть, и павлин отодвинулся еще подальше. Тогда Бад открыл для нас дверь.
– Она запускает эту паскудную зверюгу в дом. Скоро он, блин, захочет есть за столом и спать, блин, в кровати.
Фрэн остановилась в дверях. Посмотрела на кукурузное поле.
– Славный у вас домик, – сказала она; Бад так и держал дверь. – Правда, Джек?
– А то, – сказал я. Меня ее слова удивили.
– Это только на первый взгляд не дом, а картинка, – сказал Бад, продолжая держать дверь. Еще раз шуганул павлина. – С ним хлопот не оберешься. То одно, то другое. – Потом добавил: – Ну, давайте входите.
– Бад, – спросил я, – а что это там за штуковины растут?
– Да помидоры! – ответил Бад.
– Тоже мне фермер, – сказала мне Фрэн и покачала головой.
Бад рассмеялся. Мы вошли в дом. В гостиной нас ждала маленькая такая толстая женщина с кичкой на голове. Руки она завернула в передник. Щеки у нее на физиономии так и горели. Я поначалу решил, что она запыхалась или рассердилась. Она глянула на меня, а потом стала разглядывать Фрэн. Без всякой враждебности, так, с интересом. Она смотрела на Фрэн и была все такая же красная.
– Олла, это Фрэн, – сказал Бад. – А это мой друг Джек. Ну, про Джека-то ты знаешь. Народ, это Олла.
Он передал Олле каравай.
– Это что? – спросила Олла. – А, хлеб, домашний. Вот спасибо. Садитесь куда-нибудь. Располагайтесь. Бад, давай спроси, что они будут пить. Мне надо на кухню.
Договорив, она вышла из комнаты и унесла хлеб.
– Садитесь, – предложил Бад.
Мы с Фрэн примостились на диване. Я полез за сигаретами.
– Вот пепельница, – сказал Бад. Снял с телевизора какую-то тяжеленную штуковину. – На держи, – сказал он и поставил штуковину передо мной на столик.
Это была такая стеклянная пепельница, сделанная в форме лебедя. Я зажег сигарету и бросил спичку в дырку у лебедя в спине. Посмотрел, как из лебедя выполз завиток дыма.
Цветной телевизор был включен, и мы немножко посмотрели. На экране с ревом мчались по кольцу машины – обычные модели, переделанные для гонок. Комментатор вещал мрачным голосом. Но чувствовалось, что он приберегает что-то очень захватывающее на потом.
– Мы пока дожидаемся официального подтверждения, – сказал комментатор.
– Будете это смотреть? – спросил Бад. Он так и не сел.
Я сказал, что мне все равно. Мне действительно было все равно. Фрэн пожала плечами. Будто хотела сказать: да мне совершенно без разницы. День всяко угроблен.
– Им осталось кругов двадцать, – сказал Бад. – Скоро закончится. Некоторое время назад у них была свалка. Штук пять машин в кучу. Некоторые водители покалечились. Серьезно ли, пока не сказали.
– Не выключай, – сказал я. – Давай посмотрим.
– Может, какая из этих железок взорвется прямо у нас на глазах, – сказала Фрэн. – Или там врежется в прилавок и расплющит продавца дрянных хот-догов.
Она пропустила прядь волос между пальцами и уставилась на экран.
Бад посмотрел на Фрэн – шутит она или нет.
– Это, что было-то, ну, свалка, так ой-ой-ой. Сперва одно, там другое. Машины, детали, люди во все стороны. Ну, чего вам налить? Есть эль, есть бутылка «Олд Кроу»[14].
– А ты что будешь? – спросил я Бада.
– Эль, – ответил он. – Холодненький, самое то.
– Мне тоже эля, – сказал я.
– А мне, пожалуй, «Олд кроу», с водой, – сказала Фрэн. – Если можно, в стакане. Со льдом. Спасибо, Бад.
– Запросто, – сказал Бад. Бросил еще один взгляд на экран и пошел на кухню.
Фрэн толкнула меня в бок и кивнула в сторону телевизора.
– Смотри, что там наверху, – прошептала она. – Тоже заметил?
Я посмотрел, куда и она. Там была тонкая красная вазочка, в которую кто-то засунул несколько маргариток. Рядом с вазочкой, на салфеточке, стоял старый гипсовый слепок с чьих-то зубов, кривых и неровных до невозможности. Губ на этой страхолюдине не было, челюстей тоже, только старые гипсовые зубы, вставленные в какую-то штуку, напоминавшую желтые десны.
Тут вернулась Олла с жестянкой ореховой смеси и бутылкой шипучки. Фартук она сняла. Орехи поставила на столик, рядом с лебедем.
– Угощайтесь, – сказала она. – Бад сейчас принесет выпить.
Когда она заговорила, лицо у нее опять стало красным. Она села в старое бамбуковое кресло-качалку и начала покачиваться. Отпила шипучки и посмотрела на экран. Пришел Бад с деревянным подносиком, на котором стояли виски для Фрэн и бутылка эля для меня. Была еще одна бутылка, для него.
– Тебе стакан дать? – спросил он меня.
Я покачал головой. Он стукнул меня по колену и повернулся к Фрэн.
Она взяла у Бада стакан и сказала спасибо. Глаза ее снова приклеились к гипсовым зубам. Бад заметил, куда она смотрит. Визжали машины на кольце. Я взял свой стакан и сосредоточился на экране. Эти зубы – не мое дело.
– Это как Оллины зубы выглядели, пока ей не надели брекеты, – пояснил Фрэн Бад. – Я к этой штуке привык. Но выглядит, наверное, противно. Я понятия не имею, какого черта она ее там держит.
Он посмотрел на Оллу. Потом на меня. Сел в шезлонг и закинул ногу на ногу. Отхлебнул эля и снова уставился на Оллу.
Олла опять покраснела. Бутылку с шипучкой так и держала в руке. Отпила немного. Потом сказала:
– Чтобы все время помнить, как много Бад для меня сделал.
– Как-как? – переспросила Фрэн. Она копалась в банке с орехами, выбирала кешью. А тут остановилась и посмотрела на Оллу. – Прости, я не расслышала.
Фрэн уставилась на хозяйку, дожидаясь, что та скажет.
Олла еще больше покраснела.
– Я много за что благодарна, – сказала она. – И вот за эту самую штуку тоже. Я держу ее на виду, чтобы помнить, как много Бад для меня сделал.
Она отхлебнула шипучки. Потом поставила бутылку и продолжала:
– У тебя красивые зубы, Фрэн. Я сразу заметила. А у меня они прямо в детстве выросли
