враскоряку. – Она постучала ногтем по передним зубам. – Выпрямлять их моей семье было не по карману. Вот они и торчали в разные стороны. Первому моему мужу было плевать, как я выгляжу. Куда там! Ему на все было плевать, кроме как разве где раздобыть следующую бутылку. Только с ней он и дружил. – Олла покачала головой. – А потом появился Бад и вытащил меня из этой дыры. И когда мы сошлись, Бад мне сразу сказал: «Мы тебе зубы приведем в порядок». Этот слепок сделали сразу после того, как мы с Бадом познакомились, когда я второй раз пришла к ортодонту. Перед тем как мне надели брекеты.
Ее лицо так и оставалось красным. Она поглядела, что происходит на экране. Отпила шипучки – похоже, больше ей сказать было нечего.
– Ортодонт тебе попался что надо, – заметила Фрэн. Посмотрела на страшную штуковину на телевизоре.
– Просто отличный, – согласилась Олла. Она повернулась в кресле. – Вот, глядите. – Открыла рот и показала нам свои нынешние зубы, абсолютно их не стесняясь.
Бад шагнул к телевизору и взял слепок в руки. Подошел к Олле и поднес к ее щеке.
– До и после, – сказал Бад.
Олла протянула руку и забрала у него слепок.
– А еще знаете что? Ортодонт хотел оставить эту штуку себе. – Штуку она опустила себе на колени. – А я сказала: фигушки. Напомнила ему, что это мои зубы. Тогда он вместо этого сфотографировал слепок. Сказал, что напечатает фотографии в журнале.
– Представляю, в каком журнале, – сказал Бад. – Читателей небось хоть отбавляй, – добавил он, и мы все засмеялись.
– Мне как сняли брекеты, я все прикрывала рот рукой, когда смеялась. Вот так, – сказала Олла. – Иногда и сейчас прикрываю. Привычка. Бад однажды сказал: «Можешь бросать это дело, Олла. Такие красивые зубы чего прятать. У тебя теперь отличные зубы».
Олла посмотрела на Бада. Бад ей подмигнул. Она улыбнулась и опустила глаза.
Фрэн отпила из своего стакана. Я хлебнул эля. Не знал, что на это сказать. Фрэн тоже не знала. Что я знал – у Фрэн много чего найдется сказать потом.
Я начал про другое:
– Олла, а я вам однажды звонил. Ты подошла. А я повесил трубку. Сам не знаю почему.
Я сказал это и отхлебнул эля. Не понял, чего оно у меня вылетело.
– А я и не помню, – сказала Олла. – Это когда было?
– Давненько уже.
– Я не помню, – повторила она и покачала головой. Пальцами она касалась слепка у себя на коленях. Посмотрела, как там гонки, и снова принялась качаться.
Фрэн глянула на меня. Поджала нижнюю губу. Но ничего не сказала.
– Ну а у вас чего новенького? – спросил Бад.
– Возьмите еще орешков, – сказала Олла. – Ужин сейчас будет.
Из какой-то дальней комнаты долетел крик.
– Только не это, – сказала Олла Баду и скривилась.
– Старина карапуз, – сказал Бад. Он откинулся в кресле, и мы досмотрели гонку до конца, три или четыре круга, без звука.
Из дальней комнаты еще раз-другой донеслись детские крики, короткие, капризные.
– Даже не знаю, – сказала Олла. Она поднялась. – Все готово, можно за стол. Осталось соус принести. Но я лучше зайду к нему сначала. Вы давайте перебирайтесь к столу, садитесь. Я быстро.
– Я бы посмотрела на маленького, – сказала Фрэн.
Олла так и держала в руках свою челюсть. Но тут подошла к телевизору и поставила ее на место.
– Он может раскричаться, – сказала она. – Не привык к чужим. Давайте-ка я попробую его угомонить. Потом можешь зайти посмотреть. Как уснет.
И она ушла по коридору, открыла там какую-то дверь. Проскользнула в комнату, закрыла дверь за собой. Ребенок замолк.
Бад вырубил телевизор, и мы сели за стол. Мы с Бадом поговорили о работе. Фрэн слушала. Иногда даже задавала вопросы. Но я видел, что ей скучно, и она, кажется, обиделась, что Олла не дала ей взглянуть на ребенка. Она оглядывала Оллину кухню. Наматывала прядь волос на палец и рассматривала Оллино хозяйство.
Олла вошла и сказала:
– Я его переодела и дала соску. Может, теперь он даст нам поесть. Хотя кто знает.
Она подняла крышку и сняла кастрюлю с плиты. Налила красный соус в мисочку и поставила на стол. Сняла крышки с еще каких-то посудин и посмотрела, все ли как надо. На столе стояли окорок, батат, картофельное пюре, тушеная фасоль, кукурузные початки, зеленый салат. Каравай Фрэн занимал почетное место рядом с окороком.
– Я салфетки забыла, – сказала Олла. – Вы начинайте. Кто что будет пить? Бад всегда за едой пьет молоко.
– Мне тоже молока, – сказал я.
– А мне воды, – сказала Фрэн. – Я сама могу налить. Что ты будешь за мной ухаживать? Тебе и так дел хватает.
И она встала было со стула.
Олла сказала:
– Что ты. Вы же гости. Сиди. Я принесу.
Она опять покраснела.
Мы сидели, руки на коленях, и ждали. Я все думал про гипсовую челюсть. Олла принесла салфетки, большие стаканы с молоком для нас с Бадом и стакан воды со льдом для Фрэн. Фрэн поблагодарила.
– Не за что, – сказала Олла. Потом села.
Бад прокашлялся. Опустил голову, коротко помолился. Так тихо, что я едва мог разобрать слова. Я понял только общий смысл – он благодарил Всевышнего за пищу, которую мы сейчас будем есть.
– Аминь, – сказала Олла, когда он закончил.
Бад передал мне окорок и положил себе пюре. Мы взялись за еду. Говорили мало, разве что иногда Бад или я хвалили: «Отличный окорок», или: «Кукуруза отменная, в жизни не ел кукурузы вкуснее».
– Главное тут сегодня – хлеб, – сказала Олла.
– Можно мне еще салата, Олла? – спросила Фрэн, вроде как немножко оттаяв.
– Бери еще, – говорил Бад, передавая мне окорок или миску с соусом.
Время от времени мы снова слышали ребенка. Олла поворачивала голову и прислушивалась и, убедившись, что он просто попискивает, опять принималась за еду.
– Чего-то он нынче беспокойный, – сказала Олла Баду.
– Я бы все равно хотела на него посмотреть, – сказала Фрэн. – У моей сестры тоже маленький ребенок. Но они живут в Денвере. Когда я еще выберусь в Денвер. У меня есть племянница, а я ее никогда не видела.
Фрэн подумала об этом немного, а потом снова взялась за еду.
Олла насадила на вилку кусок окорока и отправила в рот.
– Надеюсь, он скоро заснет, – сказала она.
– Вон сколько всего осталось, – сказал Бад. – Положить вам еще окорока с картошкой?
– В меня больше не влезет, – сказала Фрэн. Она опустила вилку на край тарелки. – Очень вкусно, но я больше не могу.
– Ты оставь местечко, –
