шебаршился у нее на коленях и рвался на пол.
– Мы же свои люди, – сказал я. – Делайте как знаете.
– А может, они не хотят, чтобы тут ошивалась здоровенная скотина вроде нашего Джоуи, – сказал Бад. – Ты об этом подумала, Олла?
– Вы как, ничего? – спросила Олла. – Можно Джоуи войдет? Что-то с ним не так нынче вечером. Да и с малышом тоже. Он привык, что по вечерам Джоуи запускают в дом и перед сном дают им поиграть. А так оба они никак не угомонятся.
– Да можете нас и не спрашивать, – сказала Фрэн. – Мне все равно, пускай заходит. Я никогда еще к павлину близко не подходила. Но мне все равно.
Она посмотрела на меня. По-моему, хотела, чтобы я тоже что-нибудь сказал.
– Да конечно, чего там, – сказал я. – Запускайте.
Я взял стакан и допил молоко.
Бад встал со стула. Подошел к входной двери и открыл ее. Включил наружный свет.
– А как зовут малыша? – поинтересовалась Фрэн.
– Гарольд, – ответила Олла. Она дала Гарольду еще батата со своей тарелки. – Он очень умненький. Все схватывает на лету. Все понимает, что ему говорят. Правда, Гарольд? Вот подожди, Фрэн, пока у тебя будет свой ребенок. Тогда все поймешь.
Фрэн просто смотрела на нее. Я услышал, как открылась и закрылась входная дверь.
– Еще какой умненький, – сказал Бад, снова входя в кухню. – Весь в Оллиного папу. Вот уж башковитый был старик, это точно.
Я посмотрел Баду за спину и увидел, что павлин стоит в гостиной, поворачивая голову во все стороны, как поворачивают ручное зеркальце. Он встряхнулся, звук был такой, будто в соседней комнате перетасовали колоду карт.
Потом сделал шаг в нашу сторону. Потом еще один.
– Можно подержать малыша? – спросила Фрэн. Спросила так, будто со стороны Оллы это будет какое одолжение.
Олла передала ей ребенка через стол.
Фрэн постаралась усадить его к себе на колени. Но ребенок стал корячиться и пищать.
– Гарольд, – сказала Фрэн.
Олла смотрела на Фрэн с ребенком. Потом сказала:
– Когда дедушке Гарольда было шестнадцать лет, он задумал прочитать энциклопедию от «а» до «я». И ведь прочитал. Закончил в двадцать. Как раз перед тем, как познакомился с мамой.
– А где он теперь? – поинтересовался я. – Чем занимается?
Интересно было узнать, что стало с человеком, поставившим себе такую цель.
– Умер, – сказала Олла.
Она смотрела на Фрэн, которая наконец уложила ребенка на спину поперек коленей. Пощекотала его под одним из подбородков. Чего-то залепетала и засюсюкала.
– Он работал на лесоповале, – пояснил Бад. – На него уронили дерево.
– Мама получила деньги по страховке, – сказала Олла. – Но все потратила. Бад ей посылает кое-что каждый месяц.
– Не так много, – пояснил Бад. – Много у нас просто нет. Но она как-никак Оллина мать.
Тем временем павлин набрался храбрости и начал потихоньку, подпрыгивая и раскачиваясь, подбираться к кухне. Голову он держал неподвижно, под небольшим углом, и сверлил нас красным глазом. Хохолок, такой небольшой пучок перьев, торчал над головой на несколько сантиметров. Хвост был большой, роскошный. Павлин остановился, не дойдя до стола, и стал нас разглядывать.
– Не зря их называют райскими птицами, – заметил Бад.
Фрэн не поднимала глаз. Она была полностью занята ребенком. Затеяла играть с ним в ладушки, и ребенку это понравилось. Ну, по крайней мере, он перестал пищать. Она подняла его повыше и что-то шепнула ему на ухо.
– Только, – сказала она, – никому об этом ни гу-гу.
Ребенок уставился на нее своими выпирающими глазами. Потом протянул руку и ухватил в кулачок прядку ее светлых волос. Павлин подошел ближе к столу. Все мы молчали. Просто сидели неподвижно. Маленький Гарольд увидел птицу. Он выпустил волосы Фрэн и встал стойком у нее на коленях. Ткнул жирным пальчиком в птицу. Потом запрыгал и залепетал.
Павлин быстро обошел вокруг стола и двинулся к ребенку. Потерся длинной шеей о его коленки. Засунул клюв под рубашонку и помотал твердой башкой. Ребенок засмеялся и задрыгал ногами. Выгнувшись, он сполз с колен Фрэн на пол. Павлин продолжал его подпихивать, словно это у них была такая игра. Фрэн придерживала ребенка у своих ног, а он вырывался.
– Ну ничего себе! – сказала она.
– Чокнутый у нас этот павлин, честное слово, – сказал Бад. – Паршивая птица не в курсе, что она птица, вот в чем беда.
Олла усмехнулась и опять показала зубы. Посмотрела на Бада. Бад отодвинулся от стола и кивнул.
Да, ребенок был урод уродом. Но наверное, для Бада и Оллы это не имело значения. А если имело, они, видимо, просто сказали себе: ну ладно, он урод. Но это же наш ребенок. И вообще, это у него такой возраст. А потом будет следующий. Сейчас один возраст, за ним будет другой. А как подрастет до нужного возраста, все станет хорошо. Наверное, что-нибудь такое они себе и сказали.
Бад подхватил ребенка и принялся крутить над головой, пока Гарольд не завизжал. Павлин встопорщился и не сводил с него глаз.
Фрэн снова покачала головой. Разгладила платье там, где лежал ребенок. Олла взяла вилку и доедала фасоль со своей тарелки.
Бад перекинул ребенка на бедро и сказал:
– Впереди еще кофе с пирогом!
Этот вечер у Бада и Оллы был особенным. Я знал, что он особенный. В этот вечер я был практически полностью доволен жизнью. И мне хотелось поскорее остаться с Фрэн вдвоем и поговорить о том, что я чувствую. В этот вечер я загадал желание. Сидя за столом, я зажмурил глаза и напряг мозги. Вот что я загадал: чтобы вечер этот никогда не забылся. И это мое желание сбылось. Правда, мне на горе. Но конечно, тогда я не мог об этом знать.
– Ты о чем думаешь, Джек? – спросил Бад.
– Так просто, думаю, – ответил я.
– Ну поделись, – подначила Олла.
Но я только усмехнулся и покачал головой.
Когда в тот вечер мы вернулись от Бада с Оллой и забрались в постель, Фрэн сказала: «Милый, влей в меня свое семя!» Я услышал эти слова всем телом, до кончиков пальцев на ногах, и взревел, и сорвался.
Потом, когда все у нас изменилось, ребенок родился и все такое, Фрэн почему-то придумала, что именно этот вечер у Бада и стал началом перемен. Только она не права. Меняться все начало позднее, и, когда начало, это будто бы происходило с другими, потому что с нами такого не могло быть.
– Черт бы побрал эту парочку с их мелким уродом, – бывает, говорит Фрэн ни с того ни с сего, когда
