1 «Статьи Стаховича» — переводы М. А. Стаховича (см. прим. 2 к п. № 104 от 3 апреля 1886 г.), сделанные им для «Посредника». Из письма к Черткову заведывавшей складом «Посредника» вместо Бирюкова Н. Д. Кившенко (АЧ) видно, что это были переводы «Жабы» и «Бедняков» В. Гюго и «Рождественской сказки» — надо полагать, Диккенса: Кившенко не переслала ее Черткову, так как эта вещь Диккенса уже печаталась в то время «Посредником» в изложении А. А. Рутцен (см. прим. 5 к п. № 105 от 11 апреля 1886 г.).
2 Роман Скина. См. прим. 3 к предыдущему письму, № 112 от 15—16 июля.
3 Поль Дерулэд (1846—1914) — французский писатель и политический деятель националистического направления. Писал драмы, водевили, романы. Приняв участие волонтером в франко-германской войне 1870 г., проникся шовинистической идеей «реванша» — мести пруссакам за нанесенное Франции поражение, выпустил две книжки воинственных стихов — «Les chants du soldat», 1872 г. и «Les nouveaux chants du soldat», 1875 г., a в 1882 г. образовал «Лигу патриотов», к участию в которой призывал всех граждан без различия классов и партий; затем выступал энергичным сторонником стремившегося к военной диктатуре генерала Буланже. Будучи избран депутатом в Палату, приковывал к себе общественное внимание бурным, вызывающим поведением. В 1889 г., во время знаменитого дела Дрейфуса, заявил себя крайним антисемитом и сторонником плебисцитарной республики. Дважды пытался произвести государственный переворот, за что и был изгнан на десять лет из Франции, куда более не вернулся. — Та симпатия, которая вспыхнула в Толстом к личности француза и о которой он говорит в письме к Черткову, сопровождалась в нем благодушно-ироническим отношением к его идеям. Несколько лет спустя, работая над своей статьей «Христианство и патриотизм», Толстой описывает это посещение Дерулэда в следующих словах: «Года четыре тому назад... один известный французский агитатор в пользу войны с Германией приезжал в Россию для подготовления франко-русского союза и был у нас в деревне. Он приехал к нам в то время, как мы работали на покосе. Во время завтрака мы, вернувшись домой, познакомились с гостем, и он тотчас же рассказал нам, как он воевал, был в плену, бежал из него, и как дал себе патриотический обет, которым он, очевидно, гордился, — не перестать агитировать для войны с Германией до тех пор, пока не восстановится целость и слава Франции. В нашем кругу все убеждения нашего гостя о том, как необходим союз России с Францией для восстановления прежних границ Франции и ее могущества и славы и для обеспечения нас от зловредных замыслов Германии, не имели успеха. После беседы с ним мы пошли на покос, и там он, надеясь найти в народе больше сочувствия своим мыслям, попросил меня перевести старому уже болезненному... мужику, нашему товарищу по работе, крестьянину Прокофию, свой план воздействия на немцев, состоящий в том, чтобы с двух сторон сжать находящегося в середине между русскими и французами немца. Француз в лицах представил это Прокофию, своими белыми пальцами прикасаясь с обеих сторон к потной посконной рубахе. Помню добродушно-насмешливое удивление Прокофия, когда я объяснил ему слова и жест француза... «Что же, как мы его с обеих сторон зажмем, — сказал он, отвечая шуткой, как он думал, на шутку, — ему и податься некуда будет, надо ему тоже простор дать». Переведенное старику заявление гостя, что французы любят русских, вызвало со стороны того некоторую подозрительность. «Чей же он будет? — спросил меня Прокофий... Я сказал, что он француз, богатый человек. — Что же он, по какому делу? — спросил Прокофий. Когда я ему объяснил, что он приехал для того, чтобы вызвать русских на союз с Францией в случае войны с немцами, Прокофий, очевидно, остался вполне недоволен и, обратившись к бабам, сидевшим у копны, строгим голосом, невольно выражавшим чувства, вызванные в нем этим разговором, крикнул на них...: — Ну, вы, вороны, задремали. Заходи! Пора тут немца жать. Вон еще покос не убрали, а похоже что с середы жать пойдут, — сказал он. И потом, как бы боясь оскорбить таким замечанием приезжего чужого человека, он прибавил, оскаливая в добрую улыбку свои до половины съеденные зубы: — Приходи лучше с нами работать, да и немца присылай. А отработаемся, гулять будем. И немца возьмем. Такие же люди»... (См. т. 30.)
4 Отмщение, реванш.
5 В письме от 14 июля 1886 г., о котором, говорит Толстой, H. Н. Ге описывает ему в кратких словах семь уже сделанных им эскизов к картинам на евангельские темы: «1) Введение: евангелист Иоанн с книгою и за ним толпа людей — посредине Иисус, ласкающий ребенка, которого держит за руку, за ним — пророки Илия и Исаия, затем Сократ, Давид, Будда, Конфуций и др. 2) Отрок в храме с учителями, где нашли его мать и Иосиф; 3) Проповедь Иоанна на Иордане; 4) Искушение, — на слова «Отойди от меня сатана! Господу Богу твоему поклоняйся и ему одному служи!» Спаситель отвернулся с отвращением от видения славной победы— летящего царя в колеснице, окруженного воинами на лошадях — всё это летит по трупам; 5) «Вот спаситель мой!» — Утро. Спаситель поднимается из мрака к свету, а внизу Иоанн указывает на него ученикам... 6) «Отныне будете видеть небо отверзтым» — ... Спаситель окружен апостолами... и говорит им с восторгом эти слова; 7) «Ныне исполнися». В синагоге, в Назарете Спаситель говорит эти слова» (Письмо Н. Н. Ге см. в кн. «Л. Н. Толстой и Н. Н. Ге». Переписка. Вступ. статья и прим. С. П. Яремича, Academia, М. -Л., 1930). В своем ответном письме от 18 июля Толстой пишет Н. Н. Ге: «Вчера получил ваше радостное письмо, милый друг, радостное потому, что от вас, и оттого, чтò вы пишете про ваши работы. Больше всего мне нравится по замыслу «Искушение», потом «Вот спаситель мира». В письме к Черткову Толстой особо выделяет один из описанных эскизов — вероятно, первый из двух только что названных. — Рисунки Ге сделаны углем в величину александрийского листа бумаги. Большинство из них воспроизведено в альбоме его произведений, изданных после его смерти H. Н. Ге-сыном, как указывает С. П. Яремич, с неверной датой: 1890—1892 гг., тогда как они несомненно относятся к 1886 г.
6 Учитель, переписавший статью Толстого, был, повидимому, учитель яснополянской школы, потому что для обучения младших детей в Ясной поляне жили в это время только гувернантки. Спрашивая Черткова, не нужно ли переписать экземпляр статьи еще для кого-нибудь, Толстой, очевидно, заботился об увеличении заработка учителя.
Отвечая Толстому на слова его письма: «... Мне стало грустно за вас, и я перенес это чувство на вас, — подумал, что и вам жутко за себя», Чертков в письме своем, написанном около 25 июля (письмо это против обыкновения не датировано или от него утерян первый листок), пишет: «Большое вам спасибо за ваши откровенные мнения и мысли обо мне. Мне это было нужно. — Что касается до страха, то мне действительно бывает страшно, но — не нищеты. У меня есть полная уверенность, что никто мне не даст никогда помереть с голода, а что работать я буду столько, сколько могу, и как бы мала и плоха ни будет моя работа, она определяется ведь не результатом, а трудом: «не трудящийся да не ест». А приложить весь свой труд всегда возможно, хотя бы работа и не была по количеству больше бабьей или детской. Лишений я также не боюсь никаких. Как я ни избалован в этом отношении, я из опыта знаю, что могу переносить всякие физические лишения сравнительно легко. Но мне бывает страшно... при мысли о слабости моих нервов в связи с слабостью головы. Эта слабость приступает ко мне периодически и сейчас же психически отражается в моей голове, т. е. воображение мое становится болезненным, и я сознаю в себе такое состояние, которое не могу иначе определить, как словами: психическое расстройство. Эти периоды бывают для меня очень мучительны. Не могу даже высказать вам, как я страдаю в это время. И вот этого-то я иногда боюсь. Если это увеличится, то может дойти до полного психического расстройства или сумасшествия. Но когда я в совершенно нормальном состоянии, как напр. теперь, то я вовсе и этого не боюсь. Во-первых, до этого может и не дойти, тем более, что я надеюсь скоро жениться, хотя и не знаю, на ком. А во-вторых, если дело и дойдет до сумасшествия, то собственно говоря, чем же это хуже смерти?... Я сообщил вам об этом страхе, который меня иногда беспокоит, п. ч. не хотел утверждать, что не боюсь одной вещи, когда боюсь часто другой».
1886 г., Августа 10—11. Я. П.
Не лучше, не встаю.
Толстой.
Печатается впервые. На телеграфном бланке подлинника — проставленный Чертковым архивный № и служебные отметки: «11/8, 9 ч. 53 м. н., Тула». То обстоятельство, что телеграмма отправлена из Тулы, куда выезжали обычно рано утром, вызывает предположение, что она была написана с вечера 10 августа.
Телеграмма представляет собой ответ на не сохранившийся телеграфный запрос Черткова о здоровье Толстого. Вернувшись 9 августа из Лондона в Петербург и отсылая Толстому большое письмо, написанное в дороге, он делает к нему приписку от 10 августа: «Вчера вечером я застал дома письмо от П. И. Бирюкова из Ясной, в котором он говорит, что вы больны. Мне было очень жаль это узнать, и я вероятно пошлю вам телеграмму, чтобы узнать о вашем здоровье...» Болезнь Толстого имела исходным пунктом случай, происшедший в конце июля или в самых первых числах августа: во время полевых работ, стоя на телеге, Толстой упал с нее и при этом расшиб об ее грядку голень; образовался струп, на который Толстой не обратил внимания и, повидимому, сорвал его, — качалась флегмона и воспаление надкостницы, грозившие общим заражением крови. Т° доходила до 40°. Привезенный из Москвы Софьей Андреевной д-р Чирков, ассистент Захарьина, признал положение опасным. Дренаж раны принес облегчение, но болезнь, то ослабевая, то вновь усиливаясь, продолжалась более двух месяцев.
