6 Учитель, переписавший статью Толстого, был, повидимому, учитель яснополянской школы, потому что для обучения младших детей в Ясной поляне жили в это время только гувернантки. Спрашивая Черткова, не нужно ли переписать экземпляр статьи еще для кого-нибудь, Толстой, очевидно, заботился об увеличении заработка учителя.
Отвечая Толстому на слова его письма: «... Мне стало грустно за вас, и я перенес это чувство на вас, — подумал, что и вам жутко за себя», Чертков в письме своем, написанном около 25 июля (письмо это против обыкновения не датировано или от него утерян первый листок), пишет: «Большое вам спасибо за ваши откровенные мнения и мысли обо мне. Мне это было нужно. — Что касается до страха, то мне действительно бывает страшно, но — не нищеты. У меня есть полная уверенность, что никто мне не даст никогда помереть с голода, а что работать я буду столько, сколько могу, и как бы мала и плоха ни будет моя работа, она определяется ведь не результатом, а трудом: «не трудящийся да не ест». А приложить весь свой труд всегда возможно, хотя бы работа и не была по количеству больше бабьей или детской. Лишений я также не боюсь никаких. Как я ни избалован в этом отношении, я из опыта знаю, что могу переносить всякие физические лишения сравнительно легко. Но мне бывает страшно... при мысли о слабости моих нервов в связи с слабостью головы. Эта слабость приступает ко мне периодически и сейчас же психически отражается в моей голове, т. е. воображение мое становится болезненным, и я сознаю в себе такое состояние, которое не могу иначе определить, как словами: психическое расстройство. Эти периоды бывают для меня очень мучительны. Не могу даже высказать вам, как я страдаю в это время. И вот этого-то я иногда боюсь. Если это увеличится, то может дойти до полного психического расстройства или сумасшествия. Но когда я в совершенно нормальном состоянии, как напр. теперь, то я вовсе и этого не боюсь. Во-первых, до этого может и не дойти, тем более, что я надеюсь скоро жениться, хотя и не знаю, на ком. А во-вторых, если дело и дойдет до сумасшествия, то собственно говоря, чем же это хуже смерти?... Я сообщил вам об этом страхе, который меня иногда беспокоит, п. ч. не хотел утверждать, что не боюсь одной вещи, когда боюсь часто другой».
1886 г., Августа 10—11. Я. П.
Не лучше, не встаю.
Толстой.
Печатается впервые. На телеграфном бланке подлинника — проставленный Чертковым архивный № и служебные отметки: «11/8, 9 ч. 53 м. н., Тула». То обстоятельство, что телеграмма отправлена из Тулы, куда выезжали обычно рано утром, вызывает предположение, что она была написана с вечера 10 августа.
Телеграмма представляет собой ответ на не сохранившийся телеграфный запрос Черткова о здоровье Толстого. Вернувшись 9 августа из Лондона в Петербург и отсылая Толстому большое письмо, написанное в дороге, он делает к нему приписку от 10 августа: «Вчера вечером я застал дома письмо от П. И. Бирюкова из Ясной, в котором он говорит, что вы больны. Мне было очень жаль это узнать, и я вероятно пошлю вам телеграмму, чтобы узнать о вашем здоровье...» Болезнь Толстого имела исходным пунктом случай, происшедший в конце июля или в самых первых числах августа: во время полевых работ, стоя на телеге, Толстой упал с нее и при этом расшиб об ее грядку голень; образовался струп, на который Толстой не обратил внимания и, повидимому, сорвал его, — качалась флегмона и воспаление надкостницы, грозившие общим заражением крови. Т° доходила до 40°. Привезенный из Москвы Софьей Андреевной д-р Чирков, ассистент Захарьина, признал положение опасным. Дренаж раны принес облегчение, но болезнь, то ослабевая, то вновь усиливаясь, продолжалась более двух месяцев.
1886 г. Августа 13—14. Я. П.
Очень желаю васъ видѣть. Пріѣзжайте. Кузминскій здѣсь до тридцатаго.1 Здоровье улучшается.
Толстой.
Печатается впервые. На телеграфном бланке подлинника, кроме архивного № рукой Черткова, — служебные отметки: 14/8 5 ч. 30 м. (пополудни или пополуночи разобрать нельзя), Козловка. Если телеграмма была отправлена на ст. Козловка-Засека рано утром, то написана она была 13 августа.
Телеграмма эта, повидимому, является ответом на несохранившийся телеграфный запрос Черткова, но одновременно и на большое письмо его от 8 августа, приписку к которому от 10 августа мы уже цитировали выше. В письме этом, написанном в вагоне, Чертков говорит: «В Петербурге мы будем... завтра вечером... Думаю пробыть там с матерью несколько дней и потом с нею же поехать в Лизиновку. Но еще не знаю. Может быть, в Петербурге окажутся какие-нибудь обстоятельства, которые заставят меня подольше остаться в Петербурге или даже заехать к вам. Признаюсь, я последнего очень желал бы, но вместе с тем думаю, что не нужно мне ехать никуда без положительной надобности. Мои пребывания у вас для меня совсем особенные дни в моей жизни, особенно радостные и всегда оставляющие большой след во мне. Но... нет причин, чтобы я чаще приезжал к вам, чем другие, для которых одинаково дорого общение с вами. Как вы думаете?»... Далее заговорив о своих отношениях с матерью, Чертков пишет: «Я думаю, что если б я женился, то жена внесла бы очень недостающий теплый элемент в нашу семейную жизнь. Я всё больше и больше думаю о женитьбе. Что из этого выйдет, не знаю. Знаю только, что я могу жениться только на такой, которая сама по себе имеет ту же цель жизни, как и я... Поддерживать друг друга, когда спотыкаешься, помогать подняться, когда падаешь. И какое счастье мое, что мне не случилось жениться раньше, чем я ступил на наш путь. Вы были этот раз правы, когда говорили мне, что следует жениться»... Далее он пишет: «Перечитал я еще раз теперь дорогою Ваши старые письма и много нужного мне опять нашел в них. Знаете ли, вам непременно следовало бы вести постоянные записки, в роде дневника ваших мыслей и чувств. Вы это не раз сами чувствовали: «Записки христианина», «Записки несумасшедшего»... Я замечал, что мысли ваши, слова ваши гораздо как-то сильнее, когда они выражены сразу, под впечатлением минуты — «в настоящем», а не выработаны в статью. Мне кажется, что в наше время «статей» не нужно. Это форма уже отсталая... Прежде, действительно, люди брали книгу, читали, перечитывали, изучали ее. Теперь люди увлекаются больше непосредственными впечатлениями и делом... Еще выгода такого приема: вы писали бы ваши записки тогда, когда чувствуете потребность..., и это не становилось бы никогда поперек вашего ремесла — писания в художественной форме для всего народа и всех народов всякого времени... Ваши рассказы, Л. H., теперь нужны больше, чем когда-либо... Пишите маленькое — для картинок, побольше для книжек, пишите совсем нецензурные. Только пишите. Это те сапоги, которые нам всем вместе со всем народом нужны, которые мы просим у вас, потому что вы одни можете их сшить. И главное, что не сапоги, а хлеб, насущный хлеб... — С своей стороны я возвращаюсь в Россию с желанием больше, чем когда-либо, помогать в доставлении народу хороших книг. Я чувствую, что в той искусственной обстановке, в которой приходится жить..., одна радостная и важная сторона — в том, что мы можем выпускать книжки, в которых действительно нуждаются рабочие люди, от которых мы по обстановке жизни так далеки... Хочу также обратиться письменно к молодым художникам, которые хотят рисовать для наших изданий, но принимаются за дело так основательно, что ничего не выходит, и приходится довольствоваться теми рисунками, какие мы заказываем за деньги и из которых многие отвратительны... Вообще хочу много, как можно больше приложить усилий к тому, чтобы наше издательское дело шло вперед понемногу...» В заключение письма Чертков говорит: «Чувствую, что это письмо какое-то странное. Но я пишу в вагоне, с обеих сторон летят мимо меня поля, деревья, дома и люди — сотни тысяч, миллионы людей... — и представляется мне, что все они живут, у каждого целый мир, каждый сплетен и переплетен с другими людьми, живущими вокруг него, — а я будто не человек, а так какая-то точка, которая несется с одного конца Европы на другой.. И знаете еще какая мысль мне всё приходит в голову (только опять про вас, приготовьтесь услышать неприятное), что вот все эти миллионы людей, среди которых пролетает наш поезд, каждому, решительно каждому из них было бы и приятно, и отрадно, и ободрительно прочесть ваши последние рассказы... Но ваши большие статьи, как «Что нам делать», этим рабочим миллионам они не нужны, для них читатели живут в тех городах, где мы останавливаемся, которые обозначены в путеводителе словом «buffet» [буфет]».
«Записки христианина», о которых говорит в своем письме Чертков, — имевшаяся у него небольшая незаконченная рукопись с художественным описанием сцен из крестьянской жизни, которые Толстой наблюдал весною 1881 г. Они входят в дневник Толстого 1881 г. (См. т. 49.) О «Записках несумасшедшего», переименованных позднее в «Записки сумасшедшего», неоконченном художественном произведении Толстого 1884 г., — см. прим. 7 к п. № 15 от 25—21 апреля 1884. (Текст — в т. 26.)
