то, что собиралась сказать. Договорив, она сказала: «До свидания». Потом открыла дверь и закрыла за собой.
Он пошел в спальню одеться. Но сразу же выскочил оттуда в одних штанах и подошел к двери. Открыл ее и постоял, прислушиваясь. Он услышал, как внизу на площадке Инес благодарит миссис Мэтьюз за масло. Услышал, как старуха отвечает:
– Всегда рада помочь.
А потом услышал, как она сравнивает его с покойным мужем. Он услышал, как она говорит:
– Оставьте мне ваш номер. Если что случится, я позвоню. Всякое бывает.
– Надеюсь, вам не придется звонить, – сказала Инес. – Но я все равно оставлю. У вас есть на чем записать?
Ллойд услышал, как миссис Мэтьюз открывает ящик и роется в нем. Потом голос старухи произнес:
– Хорошо.
Инес назвала их домашний номер.
– Спасибо, – сказала Инес.
– Приятно было познакомиться, – сказала миссис Мэтьюз.
Он слушал, как Инес спускается по ступенькам и открывает входную дверь. Потом услышал, как дверь закрылась. Он ждал, пока Инес не завела машину и не уехала. Тогда он закрыл свою дверь и вернулся в спальню, чтобы наконец одеться.
Надев ботинки и завязав шнурки, он лег на кровать и до подбородка укрылся одеялом. Руки вытянул вдоль туловища. Закрыл глаза и представил, что уже ночь и что он засыпает. Потом выпростал руки и скрестил их на груди, чтобы проверить, как ему лежится в таком положении. Глаза он не открывал. Хорошо, думал он. Ладно. Если он не хочет, чтобы ухо снова забилось, надо спать на спине, вот и все. Он знал, что справится. Ему просто нельзя забываться, даже во сне, и поворачиваться на правый бок. Да и больше четырех-пяти часов сна за ночь ему не нужно. Он справится. С человеком случаются вещи и пострашнее. Можно даже назвать это испытанием. Но он его выдержит. Знал, что выдержит. И он сдернул одеяло и встал.
Впереди по-прежнему оставалась бо́льшая половина дня. Он пошел в кухню, нагнулся к крохотному холодильнику и достал непочатую бутылку шампанского. Вынул как мог осторожно пластиковую пробку, но праздничный хлопок все-таки раздался. Он протер стакан из-под детского масла и доверху налил в него шампанское. Со стаканом перешел к дивану и сел. Поставил стакан на журнальный столик. Откинулся на спинку и вытянул ноги на столик рядом со стаканом. Но немного погодя он сильнее забеспокоился о предстоящей ночи. А вдруг, вопреки всем его стараниям, сера решит закупорить ему другое ухо? Он закрыл глаза и потряс головой. Быстро вскочил и пошел в спальню. Разделся и снова надел пижаму. Потом вернулся в гостиную. Снова сел на диван и снова положил ноги на столик. Протянул руку и включил телевизор. Отрегулировал звук. Он знал, что не перестанет беспокоиться о том, что случится ночью, когда он ляжет. Просто придется научиться с этим жить. Почему-то он вспомнил о пончиках и шампанском. В конце концов, если подумать, ничего особенного в таком завтраке нет. Он отхлебнул шампанского. Но у него был странный вкус. Он облизнул губы, потом утер рот рукавом. Посмотрел и увидел на шампанском тонкую масляную пленку.
Он встал, подошел к раковине и вылил стакан. Взял бутылку в гостиную и устроился на диване. Он пил, держа бутылку за горлышко. Он не привык пить из бутылки, но это не казалось таким уж нелепым. Он подумал, что, даже если заснет сидя на диване посреди дня, это будет ненамного страннее, чем часы подряд лежать на спине. Он нагнул голову, чтобы выглянуть в окно. Судя по углу лучей и падавших в комнату теней, было около трех часов дня.
Перевод Г. Дашевского
Откуда я звоню[24]
Дж. П. и я – на крыльце заведения Фрэнка Мартина для просушки. Как и все остальные тут, Дж. П. в первую и главную очередь пьяница. Но еще он трубочист. Здесь он впервые, и ему страшно. Я уже бывал здесь разок. Что тут сказать? Вернулся. Настоящее имя Дж. П. – Джо Пенни, но он говорит, что мне следует его называть Дж. П. Ему лет тридцать. Младше меня. Ненамного младше, лишь на чуточку. Он мне рассказывает, как решил заняться этой работой, и ему хочется жестикулировать, когда говорит. Но руки у него дрожат. В смысле, никак не желают оставаться в покое.
– Со мной раньше никогда такого не случалось, – говорит он. Это он дрожь имеет в виду. Я ему говорю, что сочувствую. Говорю ему, что трясучка успокоится. И она успокоится. Но это занимает время.
Мы здесь всего пару дней. Из лесов еще не вышли. У Дж. П. эта трясучка, и время от времени какой-то нерв – может, это и не нерв, а что-то – начинает дергаться у меня в плече. Иногда это у меня сбоку шеи. Когда такое случается, у меня пересыхает во рту. Тогда трудно даже глотать. Я знаю, что-то должно произойти, и мне хочется это отвратить. Хочется спрятаться от него, вот что мне хочется сделать. Просто закрыть глаза и дать ему пройти, пусть забирает следующего. Дж. П. может и подождать минутку.
Вчера утром я увидел припадок. У парня, которого зовут Крохой. Здоровенный толстый парняга, электрик из Санта-Фе. Говорили, он тут пробыл почти две недели и уже перевалил через горку. Через день-другой он отправлялся домой и провел бы канун Нового года с женой перед телевизором. Новый год Кроха собирался отмечать горячим шоколадом и печеньками. Вчера утром казалось, что у него все просто зашибись, когда он вышел на завтрак. Он крякал, показывая какому-то парню, как сзывает уток прямо себе на голову.
– Бац. Бац, – сказал Кроха, сбивая парочку.
Волосы у Крохи были влажны и заглажены назад по бокам головы. Он только что вышел из душа. Еще он порезал себе бритвой подбородок. Но и что с того? Примерно все у Фрэнка Мартина ходили с порезами на лицах. Такое просто случается. Кроха втиснулся во главу стола и принялся рассказывать, что как-то раз произошло у него в одном запое. Люди за столом смеялись и качали головами, глотая свои яичницы. Кроха что-нибудь скажет, ухмыльнется, а потом озирает весь стол, ища признания. Мы все творили такое же гадкое и чокнутое, а потому, конечно, и смеялись. У Крохи на тарелке был омлет с какими-то галетами и медом. Я сидел за столом, но есть мне не хотелось. Передо мной стоял лишь кофе. Вдруг Крохи там не оказалось. Он с грохотом опрокинулся вместе со стулом. Лежал
