наук (КАН), на собраниях которой в шутовской манере делались доклады, например, о старой орфографии, — среди задержанных ближайшие товарищи и коллеги Егунова. Руководитель группы в ИЛЯЗВ и личный поручитель Егунова И. И. Толстой[22] также был арестован и полгода просидел в ДПЗ, после чего был освобожден (по слухам, за него заступился академик Н.Я. Марр). По-видимому, эти события заставляют Егунова сменить род деятельности и отказаться на какое-то время от академической карьеры, которая в конце 1920-х годов уступает место литературному творчеству.
Впрочем, по воспоминаниям абдемита А. И. Доватура, академические интересы Егунова всегда отличались от интересов современных ему филологов-классиков и были связаны с «литературностью», а не с источниковедческой (исторической) ценностью древних текстов:
Греческие романы, отброшенные старой филологией на задворки греческой литературы, не менее достойны изучения и перевода на русский язык, чем произведения трагиков V в. [до н. э.] или диалоги Платона. А. Н. предложил своим коллегам заняться переводом романов Ахилла Татия и Гелиодора, вызвав этим даже некоторое неудовольствие со стороны своего учителя [С. А. Жебелева], любимым учеником которого он был. <…>
Он [Егунов] не одобрял того рода комментария, при котором объяснения, дававшиеся к одному автору, почти без изменения переносились на другого автора, когда комментарии к философской поэме, эпиграммам, авантюрному роману превращались в однотипные (хотя и полезные) пояснения грамматического характера, а литературная специфика читавшегося автора игнорировалась. <…>
В группе, работавшей под руководством И. И. Толстого, А. Н. Егунова не увлекали вопросы, связанные с античным фольклором и влиянием последнего на литературу. А. Н. шел своим путем. Доклады его касались художественной структуры греческих романов и связи их с предшествовавшими им литературными жанрами[23].
Влияние переводческой деятельности на собственное творчество Егунова существенно, но довольно специфично. Эта специфичность отражена уже в заглавии самого крупного его художественного текста, которое отсылает к роману Антония Диогена (I-И века нашей эры) «Невероятные приключения по ту сторону Фулы»[24], известному лишь в позднейшем пересказе. Егунова, по-видимому, привлекала возможность использовать названия утраченных древних памятников для собственных текстов — по крайней мере, его несохранившийся сборник «Милетские новеллы» повторяет заглавие также несохранившегося сборника Аристида «Милетские рассказы»[25]. Однако кажется, что в случае «Тулы», повторяя формулу софистического романа, Егунов не только определяет жанровую модель своего произведения или указывает читателю на источник аллюзий и реминисценций, но и ищет звукоподобия внутри античной формулы — воспринимая классический дискурс как материал для поэтических экспериментов переводчика. На русском языке (и в реалиях российской топонимики) древняя формула обретает внутренний ритм, поддерживаемый неточной рифмой: «По ту /…ну Ту…».
Летом 1928 года Егунов выбирает себе псевдоним — Андрей Николев — «по позднейшему его признанию, сигнализировавший об интересе к сатирической поэтике XVIII века»[26]. За последующие несколько лет Егунов напишет романы «Василий Остров» и «По ту сторону Тулы», упоминавшийся выше сборник «Милетские новеллы», кроме того, поэмы «В окрестностях любви», «Аничков мост», «Ифигения в Авлиде» — все произведения, кроме напечатанной «Тулы», не сохранились и сегодня известны либо по самым общим описаниям, либо по кратким фрагментам[27].
Значительным для литературной биографии Егунова стало знакомство с К. К. Вагиновым, начавшееся нетривиально:
Инициативу знакомства проявил Егунов вместе с А. Доватуром, после того как в своих стихах Ватинов употребил выражение «мы эллинисты»… Этим и воспользовались настоящие эллинисты, явившись домой к поэту, и так отрекомендовались ему, и были тепло встречены им, что переросло в дружбу[28].
Наши сведения о взаимоотношениях Вагинова и абдемитов довольно противоречивы, но в факте дружбы Егунова с Ватиновым сомневаться не приходится: они находились в тесном творческом диалоге[29], вместе занимались древнегреческим[30] и проводили время за городом[31]. Вагинов посещал собрания абдемитов, и его присутствие, вероятно, несколько упраздняло академичность переводческих занятий. Он любил совершать «пробежки по культурам»: посредством чтения, вчувствования в язык переноситься в другие эпохи, другие земли[32]. Доватур вспоминал, что языковая интуиция Вагинова была свойственна и Егунову, и, добавим мы, она так же несомненно свойственна герою «Тулы» Сергею — «пишбарышне» при дирекции Петергофских музеев. Приехав на три дня к своему другу-инженеру в тульскую деревню, Сергей воспринимает реалии советского села сквозь призму литературных ассоциаций: рабочие кажутся ему индейцами Майн Рида, а кличка собаки напоминает о древнеирландском барде.
В самом начале 1929 года А. Н. Егунов — возможно, не без влияния К. К. Вагинова — сближается с М.А. Кузминым. В сохранившихся дневниковых записях мэтра за январь-июнь 1929 года Егунов упоминается 51 раз; собственно, дневник Кузмина служит главным источником по долагерной биографии автора «Тулы».
Егунов попал в поле зрения старшего автора еще в середине 1920-х годов. В дневниковой записи Кузмина от 7 апреля 1924 года читаем: «Отправился в Academi`ю. Еле-еле выскреб. Был там платон<ический?> Ягунов <sic!>»[33]. Кузмин в то время хлопотал о переиздании книги стихов «Параболы», готовившемся (и не осуществленном) в Academia, а Егунов только что перевел «Законы» для собрания сочинений Платона, выходившего в том же издательстве. После первой встречи знакомство не продолжилось, и почти пять лет в еженедельных записях Кузмина «платонический» переводчик не упоминается. Но в самом начале 1929 года имя Егунова снова появляется в дневнике и не сходит с его страниц всю первую половину года.
Судя по дневнику, впервые в квартире Кузмина Егунов оказался 13 января 1929 года, однако нам неизвестны ни повод для визита, ни лицо, оказавшее Егунову протекцию, хотя можно предположить, что и то и другое было ему нелишним. Кузмин записал: «Приходила Раткевич и потом утешительный Егунов, оставивший мне свои хорошие и увлекательные рассказы[34]. Захотелось с ним подружиться. Нужно это сделать»[35]. Кузмин читает оставленные рассказы, знакомит с ними гостей и близких (15 января — художника Е. И. Кршижановского, 17 января — Ю. И. Юркуна и О. Н. Гильдебрандт). Все последующие месяцы они ходят друг к другу в гости[36], встречаются в филармонии, пьют чай и вино, разглядывают картинки, играют в рамс, читают[37], обмениваются впечатлениями от прочитанного и увиденного[38]. Кузмин находит нового приятеля «милым» и «скромным», но «аскетическим человеком»[39], он вводит его в свой круг («Вот бы компанию: Геркен, Папариг<опуло>, Лихачев, Егунов, — по общности вкусов»[40]), возможно, у них завязываются и более близкие отношения — в некоторых записях угадываются намеки, нежность, даже тихая ревность.
Стиль салонного общения Кузмина, его манера держаться в обществе перешли к Егунову, но были для него
