вопросительно.
– Сегодня утром я вроде бы слышал голос мистера Уэбстера, он и правда заходил? Вы не подумайте, я очень рад. Просто мне жаль, что я так с ним еще и не познакомился.
– Да, это был мой муж, – подтвердила она. – Он тоже хотел познакомиться с вами. Вот я и позвала его в дом, да только день мы выбрали неудачный: вы захворали. Я было хотела рассказать вам о наших с мужем планах, но оказалось, что сегодня не время.
– О каких планах? – с тревогой спросил он, и у него екнуло сердце.
Она покачала головой:
– Потом. Это не к спеху.
– О чем рассказать? – спросила Сара. – О чем рассказать?
– Да, о чем? – подхватил Кит.
Оба они, перестав лепить, ждали ответа.
– Погодите, дети, – сказала миссис Уэбстер и встала из-за стола.
– Миссис Уэбстер, миссис Уэбстер! – закричал Кит.
– Видишь ли, малыш, мне нужно было поговорить с твоим папой. Но папа сегодня болен. Поэтому успокойся и займись-ка лучше своей глиной. Да поторопись, не то Сара налепит фигурок больше твоего.
Она направилась в гостиную, и в этот момент зазвонил телефон. Карлайл дотянулся до столика, стоявшего рядом с диваном, и взял трубку.
Как и раньше, услышав знакомое попискивание в проводах, он догадался, что это Айлин.
– Да, – сказал он. – Слушаю.
– Карлайл, я узнала, и не спрашивай как, что тебе сейчас плохо. Захворал? И Ричард мой тоже. Что-то с ним непонятное. Желудок ничего не принимает. Уже неделю не ходит на репетиции этого своего спектакля. Мне приходится заменять его и вместе с помощником режиссера вчерне отрабатывать сцены. Но я вовсе не поэтому тебе звоню. Расскажи, как вы там живете.
– Да нечего и рассказывать-то. Болею. Загрипповал немного. Но уже поправляюсь.
– А записи свои не бросил?
Вопрос Айлин поразил его. Несколько лет назад он говорил ей, что ведет записи. Не дневник, настаивал он, а записи. Словно это что-нибудь объясняло. Но ни разу не показывал ей, да и сам не притрагивался к ним уже больше года. И успел про них забыть.
– Потому что, пока болеешь, записывать особенно полезно. Что чувствуешь, о чем думаешь. Например, что за мысли у тебя в голове. Не забывай, что болезнь – это в некотором роде откровение, она позволяет понять, что значат для человека здоровье и благополучие. Многое объясняет. Записывай. Понимаешь? Когда выздоровеешь, не вредно будет прочесть, что записал, и узнать, что это за откровение. Потом прочтешь, когда болезнь пройдет. Колетт так и делала. Когда у нее случалась лихорадка.
– Кто? О ком ты говоришь?
– Колетт. Французская писательница. Да знаешь ты ее. У нас в доме была ее книга. «Жижи»[34] или что-то в этом роде. «Жижи» я не читала, зато читала другие. С тех пор как живу здесь. Мне Ричард посоветовал. У Колетт есть одна книжица о том, какие у нее возникали мысли и ощущения, когда у нее был жар[35]. Иногда температура у нее была сорок градусов. Иногда меньше. Может, бывала и выше сорока, но когда она ее мерила, то больше сорока градусов термометр не показывал. И вот, когда температура у нее поднималась, она делала свои записи. И все фиксировала. Я правду говорю. Попробуй и ты записывать. Может, что-нибудь и получится. – Айлин хихикнула, хотя причин для веселья, по мнению Карлайла, не было. – По крайней мере, получишь почасовую историю своей болезни. На память о прошлом. Будет что вспомнить потом. Сейчас у тебя неприятности, а ты возьми и обрати их в нечто полезное.
Он прижал пальцы к виску и закрыл глаза. Но Айлин не вешала трубку и ждала, пока он что-нибудь скажет. Но что он мог ей ответить? Он был уверен, что она не в своем уме.
– Господи, Айлин, – произнес он наконец. – Я просто не знаю, что и сказать. Право, не знаю. И мне пора в постель. Спасибо, что позвонила.
– Пустяки. Нам нельзя не общаться. Поцелуй за меня малышей. Передай, что я люблю их. Вот и Ричард шлет тебе привет. Хотя сам лежит пластом.
– Будь здорова, – сказал Карлайл, повесил трубку и прижал ладони к щекам.
Ему вдруг вспомнилась толстая девица, которую он прогнал тогда: идя к машине, она так же закрывала лицо руками. Он опустил руки и посмотрел на миссис Уэбстер, которая наблюдала за ним.
– Надеюсь, не дурные вести, – сказала она. Потом взяла стул и села ближе к дивану.
Карлайл помотал головой.
– Ну и слава богу, – сказала миссис Уэбстер. – Это хорошо. Так вот, мистер Карлайл. Сейчас не самый удачный момент для разговора… – Она бросила взгляд на детей: те по-прежнему сидели за столом, склонившись над своей лепкой. – Но поскольку говорить-то все равно скоро придется, а дело касается вас и ваших детей, и вы уже на ногах, то я уж скажу сейчас. Мы с Джимом уезжаем. Нам надо как-то поправить свои дела. Я думаю, вы поймете. Мне трудно говорить с вами на эту тему. – Она покачала головой.
Карлайл медленно кивнул. Значит, она от них уходит. Он сразу догадался, что разговор пойдет именно об этом. Он вытер лицо рукавом халата.
– Сын Джима от первого брака, – продолжала миссис Уэбстер, – его зовут Боб, ему сорок лет, позвонил вчера и позвал нас к себе в Орегон. У него там ферма – норок разводит, и мы можем помогать ему. Джим будет заниматься норками, а я – стряпать, покупать продукты, убираться в доме и все такое. Для нас это удача. Сыты будем, своя крыша над головой и еще немного денег. И мне уже не надо будет беспокоиться о завтрашнем дне. Надеюсь, вы меня понимаете? А сейчас Джим не у дел. На прошлой неделе ему исполнилось шестьдесят два. Он уже довольно давно без работы. Сегодня утром для того и приходил сюда, чтобы самому объясниться, я ведь собиралась заранее вас предупредить. Мы полагали… я полагала, что при Джиме мне будет легче вам это сказать. – Она выждала немного, думая, что Карлайл что-нибудь ответит, но тот молчал. – Эту неделю я у вас доработаю. Если надо будет, то задержусь еще на пару дней, но больше не могу. Право, нам надо уезжать, так что придется вам пожелать нам удачи. Потому что едем-то мы на своем драндулете, а как на нем доберешься до самого Орегона? Жаль мне, однако, будет расставаться с этими малышами. Очень уж хорошие ребята.
Видя, что Карлайл сидит не двигаясь и молчит, она пересела к нему на диван и коснулась рукой его рукава.
– Мистер Карлайл?
