очень неприятное чувство. Почему-то – он сам не знал почему – в присутствии Барлепа он всегда казался себе лжецом и комедиантом. И все, что он говорил, даже когда он высказывал свои глубочайшие убеждения, становилось ложью.
– Мне понравилась ваша статья о Рембо, – объявил Барлеп, не выпуская руки Уолтера и продолжая улыбаться ему из глубины своего вращающегося кресла.
– Очень рад, – сказал Уолтер, чувствуя себя неловко, потому что это замечание было обращено вовсе не к нему, а к какой-то части сознания самого Барлепа, которая шепнула: «Скажи ему что-нибудь приятное о его статье» – и требование которой было должным образом выполнено другой частью сознания Барлепа.
– Что за человек! – воскликнул Барлеп. – Вот кто действительно верил в жизнь!
С тех пор как Барлеп стал редактором «Литературного мира», передовицы журнала почти каждую неделю провозглашали необходимость верить в жизнь. Эта вера в жизнь, которую проповедовал Барлеп, всегда очень смущала Уолтера. Что значили эти слова? Даже теперь он не имел об этом ни малейшего представления: Барлеп никогда не объяснял. Нужно было понимать интуитивно; если вы не понимали, вас предавали вечному проклятию. Уолтер подозревал, что он тоже попал в разряд проклятых. Первый разговор с будущим шефом неизгладимо запечатлелся в его памяти. «Мне говорили, что вам нужен помощник редактора», – застенчиво начал он. Барлеп кивнул головой: «Да, нужен». И после бесконечного мучительного молчания он вдруг взглянул на него своими пустыми глазами и спросил: «Вы верите в жизнь?» Уолтер покраснел до корней волос и ответил: «Да». Это был единственный возможный ответ. Снова настало томительное молчание, и снова Барлеп взглянул на него. «Вы девственник?» – осведомился он. Уолтер покраснел еще гуще, замялся и наконец отрицательно покачал головой. Впоследствии он понял, прочтя одну из статей Барлепа, что тот подражал в своем поведении Толстому и «шел напрямик к великим, простым, незыблемым основам» – так Барлеп называл нахальное влезание этого старого генерала Армии спасения в чужую душу.
– Да, Рембо, конечно, верил в жизнь, – нетвердо согласился Уолтер с таким чувством, точно ему пришлось написать формальное соболезнующее письмо. Разговоры о вере в жизнь были так же тягостны, как соболезнования по поводу чьей-нибудь тяжелой утраты.
– Он так глубоко верил в жизнь, – медленно продолжал Барлеп, опуская глаза (к великому облегчению Уолтера) и мотая головой в такт словам, – так глубоко, что он готов был пожертвовать ею. Я истолковываю его отказ от литературы как добровольную жертву. – («Как легко он бросается громкими словами!» – подумал Уолтер.) – Сберегший свою жизнь потеряет ее. – («Ух ты!») – Быть величайшим поэтом своего поколения и, зная это, отказаться от поэзии – это значит потерять жизнь, чтобы сберечь ее. Это значит истинно верить в жизнь. Его вера была столь сильна, что он готов был потерять свою жизнь, ибо он верил, что обретет новую, лучшую жизнь. – («Слишком легко он ими бросается!» Уолтер чувствовал себя страшно неловко.) – Жизнь, исполненную мистического созерцания и интуитивных озарений. Ах, если бы знать, что он делал, о чем думал в Африке! Если бы знать!
– Он доставлял контрабандой ружья для императора Менелика. – Уолтер нашел в себе смелость ответить. – И, если судить по его письмам, он думал преимущественно о том, чтобы заработать денег и зажить обеспеченной жизнью. Он носил в поясе сорок тысяч франков. Двадцать один фунт золота носил он на себе. «Кстати, о золоте, – подумал он. – Вот сейчас бы и заговорить о прибавке».
Но упоминание о ружьях Менелика и о сорока тысячах франков вызвало на лице Барлепа улыбку христианского всепрощения.
– Неужели вы в самом деле думаете, – спросил он, – что, когда Рембо жил в пустыне, его мысли были заняты деньгами и перевозкой ружей? Его, автора «Озарений»?
Уолтер покраснел, точно в чем-то погрешил против хорошего тона.
– Это единственные известные нам факты, – сказал он извиняющимся тоном.
– Но есть внутренняя прозорливость, позволяющая проникнуть глубже под поверхность фактов. – «Внутренняя прозорливость» – так Барлеп любил называть свое собственное мнение. – Он осуществлял новую жизнь, он завоевывал царствие небесное.
– Это только гипотеза, – сказал Уолтер, подумав: «Как хорошо было бы, если бы Барлеп никогда не читал Нового Завета!»
– Для меня, – ответил Барлеп, – это неопровержимая истина. – Он говорил с подчеркнутой выразительностью, он неистово мотал головой. – Безусловная и неопровержимая истина, – твердил он, многократным повторением фразы внушая себе мнимую убежденность. – Безусловная и неопровержимая! – Он замолчал; но внутренне он продолжал подогревать свое мистическое исступление. Он думал о Рембо до тех пор, пока не почувствовал себя Рембо. И вдруг чертик высунул свою ухмыляющуюся рожу и шепнул: «Двадцать один фунт золота в поясе». Барлеп изгнал беса, переменив тему разговора. – Видели новые книги, присланные на отзыв? – сказал он, указывая на две кипы томов на углу стола. – Еще сколько-то ярдов современной литературы. – Он пришел в юмористическое отчаяние. – Почему авторы не прекратят этот чернильный поток? Это болезнь. Это кровотечение, вроде того, каким страдала эта несчастная евангельская леди. Помните?
Уолтер помнил главным образом то, что эта острота принадлежала Филипу Куорлзу.
Барлеп встал и принялся просматривать книги.
– Бедные рецензенты! – сказал он со вздохом.
«Бедные рецензенты». Вот хороший предлог, чтобы произнести маленькую речь о прибавке! Уолтер взял себя в руки, собрал всю свою волю.
– Я как раз думал… – начал он.
Почти одновременно с ним заговорил и Барлеп.
– Я позову Беатрису, – сказал он и трижды надавил звонок. – Ах, простите. Вы что-то сказали?
– Нет, ничего.
Разговор придется отложить. Немыслимо вести его при посторонних, особенно если этими «посторонними» была Беатриса. Черт бы ее побрал! – мысленно выбранил он ни в чем не повинную Беатрису. С какой стати она безвозмездно выполняет редакционную работу и пишет короткие заметки? Только потому, что у нее есть личные средства и она обожает Барлепа.
Как-то раз Уолтер в шутку пожаловался ей на свое нищенское жалованье – шесть фунтов в неделю.
– Но «Мир» достоин того, чтобы ради него приносить жертвы, – протрещала она. – В конце концов, есть же у нас какие-то обязанности перед ближними. – «Христианские сентенции Барлепа, произносимые ее звонким трескучим голосом, производят, – подумал Уолтер, – особенно дикое впечатление». – «Мир» кое-что дает им; наш долг – поддержать его.
Ответ напрашивался
