сидели на одеяле у какой-то воды. Во сне мне было хорошо и спокойно. А потом я вдруг очутился среди каких-то людей, я их не знал, и вдруг я уже выбивал ногой стекло в машине сына и грозился его убить, как однажды было на самом деле. Он сидел в машине, когда мой ботинок пробил стекло. Тут я распахнул глаза и проснулся. Звонил будильник. Я протянул руку, нажал на кнопку и полежал еще с колотящимся сердцем. Во втором сне кто-то предложил мне виски, и я выпил. Выпить этот виски во сне было страшнее всего. Хуже этого ничего не могло случиться. Это было дно. По сравнению с этим все остальное – сущие пустяки. Я полежал еще минутку, пытаясь успокоиться. Потом встал.
Я сварил кофе и сел за кухонный стол у окна. Водил чашкой по столу, чертя небольшие круги, и снова всерьез задумался об Австралии. И вдруг подумал о том, как, должно быть, прозвучали для родных мои угрозы уехать в Австралию. Сперва, наверное, их это потрясло и даже немного напугало. Потом, поскольку они меня знали, наверняка начали смеяться. Теперь, думая об их смехе, я и сам не мог не рассмеяться. Ха-ха-ха. Именно эти слоги я произнес, сидя за столом – ха-ха-ха, – словно только из книг знал, что такое смех.
И что, интересно, я планировал делать в Австралии? Правду сказать, я не собирался туда ехать, точно так же как не поехал бы в Тимбукту, на Луну или на Северный полюс. Я не хотел в Австралию, будь она неладна. Но стоило мне это понять, стоило понять, что я туда не поеду – да и вообще никуда, – как мне стало лучше. Я раскурил еще одну сигарету и подлил себе кофе. Молока для кофе не было, но это не страшно. Попью кофе без молока один день, не умру. Вскоре я упаковал ланч, наполнил термос и положил термос в судок. Потом вышел на улицу.
Было прекрасное утро. Солнце лежало на горах позади города, и стая птиц перелетала с одного края долины на другой. Я не стал запирать дверь. Я помнил, что случилось с дочерью, но решил, что у меня все равно нечего красть. В доме нет ничего такого, без чего я не мог бы обойтись. Есть телевизор, но меня от него уже тошнит. Если бы в дом залезли воры и унесли телевизор, я бы только обрадовался.
Я чувствовал себя неплохо, несмотря на все, и решил пойти на работу пешком. Идти не так уж далеко, и время есть. Сэкономлю немного бензина, конечно, но это не главное. В конце концов, на дворе лето, и не заметишь, как оно пролетит. В голову сама пролезла мысль, что летом у всех все должно наладиться.
Я зашагал вдоль дороги и тут почему-то стал думать о сыне. Пожелал ему всего хорошего, где бы он ни был. Если он уже добрался до Германии – а к этому времени должен был, – я надеялся, что он счастлив. Он еще не написал, не дал своего адреса, но я был уверен, что скоро получу от него весточку. И дочь моя, храни ее Господь. Надеюсь, у нее все в порядке. Я решил вечером написать ей, что болею душой за нее. Моя мать жива и более-менее здорова, и я думал о том, что и тут мне повезло. Если ничего не случится, она будет со мной еще несколько лет.
Пели птицы, по шоссе проносились машины. Тебе тоже удачи, брат, подумал я. Надеюсь, и на твоей улице будет праздник. Отдашь, когда сможешь. И моя бывшая жена, женщина, которую я когда-то так любил. Она тоже жива – и здорова, во всяком случае насколько я знал. Я желал ей счастья. В конечном счете, решил я, все могло быть гораздо хуже. Сейчас, конечно, всем нелегко. В последнее время никому не везло, вот и все. Но скоро все должно измениться. Может, осенью дела пойдут на лад. Есть на что надеяться.
Я все шагал. Потом начал насвистывать. Я счел, что имею право свистеть, если хочу. Я махал руками на ходу. Но судок все время перевешивал. Там были сэндвичи, яблоко и печенье, не говоря уже о термосе. Я остановился перед «Смитти», старым кафе, у которого стоянка посыпана гравием, а окна заколочены досками. Сколько я помнил, тут всегда было так.
Я решил на минутку поставить судок. Так и сделал, а потом поднял руки – поднял их на уровень плеч. И стоял так, как дурак, когда кто-то вдруг загудел и съехал с шоссе на стоянку. Я подобрал судок и подошел к машине. За рулем оказался знакомый – парень с работы по имени Джордж.
Он потянулся и открыл дверцу со стороны пассажира.
– Залезай, друг, – сказал он.
– Привет, Джордж, – сказал я.
Я сел, закрыл дверцу, и машина помчалась, стреляя гравием из-под колес.
– Я тебя видел, – сказал Джордж. – Ага, видел. Ты тренируешься для чего-то, но я не знаю, для чего. – Он посмотрел на меня, потом снова на дорогу. Ехал он быстро. – Ты всегда ходишь по дороге, выставив руки вот эдак?
Он рассмеялся – ха-ха-ха – и нажал на газ.
– Иногда, – сказал я. – Как когда, наверное. Вообще-то, я стоял, – сказал я.
Я закурил и откинулся на сиденье.
– Ну и что новенького? – сказал Джордж. Сунул в рот сигару, но не зажег.
– Ничего, – сказал я. – А у тебя что новенького?
Джордж пожал плечами. Потом ухмыльнулся. Теперь он ехал очень быстро. Ветер хлестал машину и свистел за окнами. Джордж газовал так, будто мы опаздывали на работу. Но мы не опаздывали. У нас было полно времени, я ему так и сказал.
Однако он разогнался еще сильнее. Мы проскочили поворот и полетели дальше. Мы неслись вперед, прямо к горам. Джордж вынул сигару изо рта и сунул в нагрудный карман рубашки.
– Я занял денег и капитально отремонтировал эту малышку, – сказал он.
Потом сказал, что хочет мне кое-что показать. Он газанул и выжал из машины все, что мог. Я пристегнулся ремнем и вцепился в сиденье.
– Давай, Джордж, – сказал я. – Чего ты ждешь?
И тут мы по-настоящему полетели. Ветер завывал за окнами. Джордж утопил педаль газа в пол, и мы понеслись. Мы летели по дороге в большой машине Джорджа, за которую еще не было заплачено.
Перевод Т. Боровиковой
Птицы в пироге[50]
Вечером я
