договорились на следующий раз. Певица уже написала ему на листочке номер кода её ворот. Уже он собирался прийти к певице прямо на квартиру, уже никаких уличных свиданий не надо, уже ленточку перерезали.
Француз ушёл, и певица стала стирать свои новые трусы. Потому что даже не успела снять их. Она стирала эти кружева за 60 франков и думала – вот, мол, она сидела всё время дома, и её подружка Фаби смеялась «опять ты дома сидишь», но стоило ей выйти и познакомиться с кем-то, как она тут же оказалась с ним в постели. И значит ли это, что она блядь? Или это просто она действительно на что-то решилась, чтобы изменить жизнь. Если второе предположение верно, то и первое не исключено. Потому что она была очень близка к таким вот первобытным проявлениям – потрогать, попробовать. Самой. «I ne mel suffit pas de lire que les sables des plages sont doux; je veux que mes pieds nus le sentent…»[67]
* * *
«В этом году умерло много известных людей. Умерла Симона де Бовуар[68] и Дюшесе Виндзора[69]. Как странно, я соединила их вместе… Умер автор моей любимой джаз-песни „Сторми Везер“[70]. Умер Жан Жене[71]. Я никогда не смогла дочитать его до конца. Был ли он действительно вором? В детстве. Когда-то. Но литературная буржуазия хотела видеть его вечным вором. Ей это льстило и играло на руку – не такие уж мы буржуа, есть и воры среди нас! Тарковский[72] попросил политическое убежище, нагадив таким образом людям, его пригласившим, чуть ли не от итальянского министерства культуры. Зачем? Он был ценен при жестоком Принце, оплачивающем, кстати, все его фантазии. Феллини годами ищет финансистов для своих.
Любимову предложили театр в каком-то пригороде. Он возмущён. Он думал, что ему предложат Одеон с постоянной труппой. Какой он вульгарный! Какие вульгарные спектакли он ставит со своими намёками, кукишами в кармане, с ГУЛАГами, с актёрами, одетыми в одежду арестантов. Жирный буржуй – прийти к писателю, получившему отказов от тридцати с лишним издательств, работающему basboy, нянькой, рабочим, живущему на well fair, собирающему салатные листья у овощных лавок, живущему на 5 тысяч долларов в год и рассказывать… про понос своего ребёнка из-за того, что тот не может кушать советские продукты! Будучи самым привилегированным советским режиссёром, которого во все страны приглашают, принадлежа к элите, пусть, может, пока ещё только советской… Он никогда не был „starving artist“, он и в дебюте своём, „Много ли человеку надо…“ в 59-м году, был буржуа. Как он распинался перед хозяйкой „Разина“! В тот же день прибежав в кабак после визита к писателю. Как он махал руками, что-то ей рассказывая, поедая икру, выпивая водку! О чём можно с ней беседовать? Впрочем, как раз вот, о поносе своего ребёнка…
Она ненавидит русских. Из ненависти она и два русских ресторана имеет. Это я, полька, имею самые знаменитые русские кабаки и даю работу им, русским, и плачу гроши! Я – полька! Как правильно завёл их в леса непроходимые Сусанин! Они в обиде на историю, которой не смогли воспользоваться, на географию, которую можно поменять только силой, на свой, похожий на русский, характер…»
Певица уже отпела своё, и теперь выступали цыгане. Виктор упал на пол и исполнял роль жертвы дикой стаи пчёл. Он стоял на коленях и отмахивался, отбивался и отбрыкивался от них, вопя «А-а-а-а», певица аплодировала громче всех, и Вячеслав не заставил себя ждать – пришёл успокоить её. Заодно сообщить, как он любит писателя, назвав того «душкой». И ещё – что их, Терезку и Машу, ждёт Ду-Ду, потому что Марчелка уже с ним. «Только не напивайтесь, Машенька!» – попросил Вячеслав.
– Вячеславик, молодая Маша хочет погулять? Мы немножко шампаньского, да, Машка?.. И икорки… Ох, надоели они все… – Терезка надевала снятое колье, застёгивала кушак юбки.
Машка подкрасила губы алым, и они пошли, придерживая свои юбищи, гордо поводя плечами.
Адольф уже отодвигал им стулья, весело подмигивая, а Марчелка кудахтала: «Девочки, работаем немножко!» Месье Ду-Ду откидывал свою бальзаковскую голову и звал полек с цветами и сигаретами, потому что, конечно, у певиц не было сигарет, бедненьких. За параллельным столиком сидела компания, с любопытством поглядывающая, как три певицы распоряжаются кошельком месье Ду-Ду. Марчелка уже запустила руку себе в корсет, спрятав на груди тысячу и передав под столом пятьсот Машке. Розы уже стояли в графине, и Адольф накладывал из двухкилограммовой банки икру в тарелочки.
Конечно, их стол был центром внимания. И женщины за параллельным были раздражены. Они ёрзали тафетными юбками по бархату сидений, откидывали выкрашенные в блондинистый цвет волосы с одного плеча на другое, закуривали и тушили сигареты, зло давя их в пепельницах, и дёргали своих мужчин. Чтобы они тоже что-то заказывали, требовали – как-то выделялись. И мужчины – это были израильтяне – заказывали! Ещё шампанского, ещё цветов. Как это больше нет?! Как это все куплены месье за тем вот столиком?! А месье Ду-Ду тихо, но быстро напивался. Машка с ним как-то отправилась в мексиканский ресторан. И ему вдруг там принесли ведёрко. Она так испугалась, что хотела уже убежать, думая, что ему плохо, и ведёрко, чтобы он поблевал. Но ведро было принесено для того, чтобы он бросал в него бокалы! В мексиканском на пол бросать не разрешали.
Соревнование между столиком араба и столиком израильтян было в полном разгаре. Женщины уже заигрывали с певицами. «За поцелуй!» – пошутила Машка на просьбу о розе. Это в дальнейшем было передано администрации, и Машку обвинили в лесбиянстве. Но пока… Шеф оркестра, Поль, не дал мини-шефу насладиться своей ролью и быстро сменил его. Он уже выбежал со своим моцартовским хвостиком и, крикнув «Раз-два!», взмахнул смычком в сторону месье Ду-Ду. Музыканты, как цирковые животные, стали проталкиваться к столику. Вот Жан, скрипач, держа скрипку и смычок над головой, будто переходя реку вброд, устремился между «комиками» с шампурами; другой, аккордеонист, соединив меха, будто пытаясь стать тоньше, побежал за ним. Бедный Эрнест с контрабасом еле поспевал и тыкал инструмент то с одной стороны, то с другой. Все спешили занять позиции, как перед атакой. Окружить, обступить и потом по команде Поля – открыть огонь. «Чокалия!» – и они уже наяривают, будто бегут за уходящим поездом. «Раз-два!» – Танец с саблями! который Машка называла танцем с костылями, потому что старенькие все и больные музыканты. Но они несутся, как TGV
