— На неформенной одежде погоны не носят. С погонами надо быть одетой по форме, в военное…
— В штанах?
— Можно и в юбке.
— А у нас будешь все время в платье ходить?
Наташу удивляло любопытство мальчика. Вопросы сыпались один за другим.
— Да, у вас буду в платье ходить.
— Военной формы у тебя нет?
— Есть. Придет время являться в строй, тогда я надену.
— А у нас не будешь являться в строй?
Наташу развеселил вопрос Петре. Обняв мальчика, она поцеловала его в щеку.
— Нет, не буду! Являться в строй, — значит, вернуться в свою воинскую часть, в полк… Понятно?
— Понятно… А скажи еще: ордена почему не носишь? Дядя Шакро писал, что у тебя шесть орденов…
— Зачем же их носить? Да еще на тонком платье?
— Как зачем? Раз дали, надо носить.
— Тяжелые они, платье отвиснет… А у меня, видишь, складки здесь, тут и приколоть их некуда.
— Ордена у тебя с собой?
— С собой. На военной гимнастерке.
За дверью послышались шаги Ксении Афанасьевны. Она приоткрыла дверь и виновато взглянула на Наташу:
— Петре! Не надоедай. Гостье надо отдохнуть, и тебе спать пора.
— Иду. Спокойной ночи! Завтра еще поговорим, ладно?
— Ладно! Будь здоров, Петя. Спокойной ночи!
Почесывая переносицу, Петре вышел из комнаты.
Все же летчица ему как будто начинала нравиться.
Поднявшись довольно рано, Наташа перебинтовала ногу, умылась, причесалась и, написав Смирнову и Шакро Отаровичу письма, вышла на балкон. Отсюда открывался чудесный вид на морские дали. Солнце, по-весеннему яркое, щедро заливало горные склоны, покрытые цитрусовыми садами и плантациями чая. Густой и пряный воздух, насыщенный испарениями ночи, голубел по долинам и овражкам.
— Благодать! — прошептала она и с наслаждением вздохнула полной грудью.
После завтрака, не решаясь пока много ходить, она осмотрела приусадебный сад семьи Бокерия, внимательно слушая рассказы Ксении Афанасьевны о жизни колхоза, о цитрусах и чае. Наташа сравнивала работы в субтропическом хозяйстве с работой и жизнью колхозов своей области. Она вновь и вновь особенно остро вспоминала свои родные края, мать, сестренку и братика.
Тяжелое чувство охватывало Наташу, когда она старалась представить себе родное село Пчельню. Семнадцатилетней девушкой, в 1937 году, уехала она на учебу в авиационную школу и в последний раз видела родных в сороковом году… С той поры Наташа ни разу не была дома, а с июля сорок первого года ничего не знала о родных.
Идя по зеленеющему саду меж лимонных и мандариновых деревьев, мимо невысоких деревцев благородного лавра, Наташа невольно вспоминала уроки географии и ботаники. «А по прямой отсюда Египет ближе, чем Москва!» — почему-то подумала она, и в ее воображении встали желтые раскаленные пески, пирамиды, сфинксы… «И там война, и туда добрался Гитлер…»
Вернувшись с прогулки, она достала из чемодана книгу, но тут же отложила ее, заметив какие-то приготовления в доме. Кето, прибежав с работы, торопливо хозяйничала. Она раздвинула обеденный стол, накрыла его свежей скатертью с желтыми цветами, поставила вокруг стулья. Наташа догадалась, что предстоит званый обед, и видимо, по случаю ее приезда. Традиции оказывались сильнее трудностей военного времени.
Ксения Афанасьевна на все убедительные просьбы Наташи не устраивать никаких торжеств только добродушно посмеивалась:
— У нас соберутся друзья и соседи, которые давно не заглядывали к нам.
Единственное, чего сумела добиться Наташа, это помочь по хозяйству. В середине дня она уже месила тесто для хачапури, но, что это такое, еще не знала.
Вечером, когда стол был накрыт, Кето незаметно исчезла из дому. Она побежала к Тамаре, обеспокоенная ее вчерашней грустью и опасаясь, что та вдруг заупрямится и не придет, хотя отец просил ее быть обязательно.
Отар Ираклиевич вернулся домой несколько раньше, чем обычно, и привел с собой четырех пожилых колхозников своей бригады. Они с нескрываемым любопытством разглядывали приезжую.
В условленное время старик Бокерия незаметно переглянулся с Ксенией Афанасьевной и пригласил гостей к столу.
Ксения Афанасьевна принесла и, с трудом отыскав свободное место на столе, поставила тарелки с горячими хачапури.
Один из гостей поднял стаканчик с вином:
— Для начала выпьем за гостеприимный дом Отара, где мы встречаемся по воле и желанию хозяина с представителем нашей могучей авиации…
Он кивнул головой Отару Ираклиевичу и выпил. Остальные гости последовали его примеру. Наташа выпила тоже, боясь нарушить чем-нибудь традиции грузинского стола и очутиться в неловком положении.
Тамара и Кето явились с опозданием. Тамара ездила по срочному вызову в районный центр и только что вернулась. Войдя в комнату и поклонившись гостям, Кето познакомила Наташу с невестой брата, усадила их рядом, а сама побежала на кухню помочь матери.
Деревенский отдых с первых же дней благотворно подействовал на Быстрову. Рана на ноге закрылась, боли почти прекратились. Ходить стало легче, но из предосторожности Наташа все еще не расставалась с тростью.
Втягиваясь по своей охоте и желанию в домашние хлопоты, она с удовольствием убирала комнаты, ухаживала за птицей, доила козу, помогала Ксении Афанасьевне стряпать, занималась шитьем. Она сшила два платья Кето, брюки и куртку Петре, а Отару Ираклиевичу — парусиновую гимнастерку полувоенного образца. Хотелось ей поработать и на чайных плантациях, где шла формовка и девушки-колхозницы целыми днями стригли макушки чайных кустов большими ножницами с деревянными рукоятками.
К старикам Бокерия Наташа относилась с подчеркнутой теплотой и вниманием. И они всячески старались угождать гостье. Кето с первого дня стала для Наташи хорошим товарищем, умным и серьезным собеседником. Жизнь текла мирно, спокойно, легко.
Однажды, подметая двор, Наташа увидела спешившего на завтрак дядю Отара. Он радостно махал над головой конвертами.
Письма были от Смирнова и Надежды Семеновны. Пока с веником под мышкой она читала их, старик уселся под балконом на тахту, снял сапоги, густо облепленные красной глиной.
— Что хорошего пишут? — спросил он, надевая валявшиеся тут же чусты [2].
— Командир спрашивает, как здоровье, как отдыхаю… А еще от знакомой. Вместе в госпитале лежали…
Наскоро просмотрев письма, Наташа решила, что более внимательно прочитает их потом, взяла кувшин, быстренько принесла воды и налила в умывальник.
— Тебе командир приказывает отдыхать, — говорил, умываясь, Отар Ираклиевич, — а ты все время по хозяйству хлопочешь. Всего в доме не переделаешь.
— Не могу я лодырничать! Хочется поработать. А что вожусь понемногу, это мне на пользу.
— Смотри, как тебе лучше…
Отар Ираклиевич зашел в дом. Наташа посмотрела на грязные сапоги дяди Отара и, взяв их, направилась к проточной канавке, прокопанной вдоль забора. Подобрав с земли несколько старых кукурузных листьев, скрутила их в жгут. Осторожно присела над ручейком, отмыла налипшую на сапоги глину. Поднимаясь, поморщилась от боли и, слегка прихрамывая и опираясь на палку, возвратилась к дому.
Отар Ираклиевич уже сидел на тахте и, согнувшись, на ощупь искал сапоги.
— Я, кажется, задержала вас? Извините.
Старик покачал головой:
— Ты, я вижу, не белоручка. Спасибо, только зря.
Я-то опять иду цитрусы окапывать, снова замажу сапоги…
— А я опять помою. Дело несложное…
Наташа проводила старика до перелаза и долго стояла там, облокотившись на забор. Она смотрела на далекую цепь гор, окутанную серыми тучами. Темная зелень, подернутая легкой дымкой, недвижно стыла в прохладном сыром воздухе. Звонко пели птицы. Захотелось скорей вернуться в полк. «К чему выжидать срок, отпущенный врачами? Сколько раненых остается в строю и не едет в тыл, имея на то законное право? Сколько их возвращается на фронт досрочно… Почему же я не такая?! Чего медлю? — Такие мысли уже не раз одолевали Наташу. — Петре спрашивал, настоящая я летчица или так?.. Так, Петре, так», — мысленно отвечала она мальчику, стоя в одиночестве у забора гостеприимного бокериевского дома.
В начале третьей недели тихая жизнь Наташи неожиданно была нарушена.
Началось с того, что, по заведенному обычаю, ранним утром она пошла в закуток доить козу. Соседские ребята наблюдали за ней через забор: летчица по-прежнему не давала им покоя.
Петре заметил своих «врагов», когда нес к козьему закутку охапку свежей травы. Ребята окликнули его. Мальчик подошел к забору. Завязался давно опостылевший ему разговор.
Наташа не раз замечала любопытные глазенки следивших за ней ребят, но не придавала этому никакого значения. Детское любопытство казалось ей вполне естественным, обычным и безобидным — таким, что даже пристыдить ребят ей не приходило в голову. Но сегодня она жалела, что не слышит и не понимает их разговора.
