Иволгин. — Хочется помочь человеку. Пойду опять к Полине. С ней же, помнишь, такое было? И ничего. Полстраны облетела.
— Не то было, Толя. Полина ждала ребенка. А вообще-то пошли!
— Ох, парень! — На этот раз Борщева, выслушав Иволгина, заявила ему с улыбкой: — Вижу, втягиваешь ты меня в свой новый стиль работы. Делаешь такой же безжалостной, как сам. Ладно. Выпускай, — подумав, решила она. — Это же не курсант — летчик. Комэске доложим потом. Ему решать сложнее…
И вот теперь все они трое и четвертый Кухарь предстали перед Парамоновым виновниками необычного происшествия. И комэска растерялся, когда Иволгин сам изложил суть дела и начал подводить итоги.
— Поручник Сташинский уже, как вы знаете, товарищ капитан, выполнил самостоятельные полеты на пилотаж, закончил полеты строем. Остались воздушные стрельбы и бои. Я уверен, Сташинский их тоже завершит успешно. Отправлять его сейчас обследоваться — значит…
— Довольно, младший лейтенант, — не дал закончить Парамонов. — Вы свободны. — Он вышел из-за стола. — Все свободны, кроме Брагиной.
В штабе остались трое: Брагина, Старчаков, Парамонов. Парамонов увеличил яркость лампы.
— Что будем делать дальше, Наталья Валентиновна?
У Наты от волнения сохли губы.
— Немедленно сообщить начмеду. А младшего лейтенанта…
Она запнулась.
— А младшего лейтенанта Иволгина наказать, — закончил за нее Старчаков. — Верно?
— Конечно! Но не очень строго, товарищ майор. Иволгин же хотел, как лучше. И ничего страшного не случилось.
— А если бы случилось? Могло ведь случиться?
— Не знаю. Нужно позвонить начмеду. Сейчас же!
Больше Ната ничего не могла добавить, и комэска ее тоже отпустил.
— Идите, Наталья Валентиновна. Вы поступили правильно. Начмеду мы доложим сами. Идите, занимайтесь своими делами…
— Даже жарко стало, — расстегивая ворот гимнастерки, признался Старчаков, когда они с комэской остались вдвоем. — Что предпринять — не знаю. Все будто правильно. В высшей степени благородно. И делалось не как-нибудь — с умом, с сознанием своей ответственности, степени риска. Но все-таки Иволгин заслуживает наказания.
— Не торопитесь с выводами, Федор Терентьевич, — задумчиво прервал его Парамонов. — Я бы на месте Иволгина поступил точно так же. А на своем месте я сделаю вот как… Я доложу начальнику.
— А потом не будет стыдно, Герман Петрович? У Иволгина одна маленькая звездочка, и он не побоялся взять ответственность на себя…
— Стыдно, наверное, будет, — продолжал Парамонов, накручивая на палец телефонный шнур. — Все страшное уже позади. Я в этом тоже уверен. Но Анохина поставить в известность обязан.
Парамонов тут же позвонил Анохину в штаб. По случайности тот оказался на месте, но куда-то торопился. Отвечал коротко, торопливо.
— Опять Иволгин! Ну и отлично! Завтра у вас буду с Лотоцким. Сам слетаю со Сташинским. А Лотоцкий пусть лечит на месте. Незачем, я считаю, теперь отрывать человека от самолета. Пусть лечит на месте.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Когда Лотоцкий узнал, зачем его Анохин в спешном порядке доставил в долину, он сразу же вспомнил случай с курсантом Прянишниковым. То был самый неприятный случай в его медицинской практике. А самый трудный, он считал, этот, в группе Иволгина с поручником Сташинским. Ведь его, Лотоцкого, поставили перед фактом: больной летает.
Лотоцкий терялся в решениях. Он понимал: рано или поздно об эксперименте Иволгина узнает начмед округа и спросит его, Лотоцкого, чем тот занимается, если у него в части годность людей к летной службе устанавливают сами летчики.
Прибыв в долину, Лотоцкий, пока начальник летал со Сташинским, занялся Иволгиным. Выслушав его рассказ, обиженно покачал головой:
— Шё же ты меня подводишь? Ты шё, хорошё знаешь и конструкцию человека? Скажи, знаешь, да, как человек свинчен?
— Не очень, — засмеялся младший лейтенант. Они сидели рядом в центре «квадрата», вокруг стояли свободные летчики, ближе к Иволгину — оба товарища Сташинского. — Не очень. Ровно столько, чтобы отличить мужчину от женщины.
— Все шутишь, Иволга? Ну, я тебе сделаю. Тебе шё, мало самолетов? Мало тебе от них шишек, да?
— Хватает, товарищ подполковник медицинской службы.
— Ну и я тебе наставлю шишек, — потряс Лотоцкий длинным пальцем перед носом у Иволгина. — Кончится война, я тебя самого представлю окружной врачебно-летной комиссии. И с такой медицинской характеристикой, шё тебя даже костелянша признает не на шё уже не годным, не то шё летать.
— Пойду тогда гнуть дуги.
— Дуги? Почему дуги? Шё тебе дадут дуги?
— Много. Тут все шумят: быстрей, быстрей. А в мастерской дуг один начальник и тот будет меня уговаривать: «Тише, тише. Пожалуйста, тише, сломаешь».
Когда стих хохот, Иволгин продолжал:
— А вообще, товарищ подполковник, мне неловко. За вас неловко, — и он перевел взгляд на подопечных, на поляков. — Им вот, например, я на каждой предполетной подготовке вас расхваливал. До небес возносил за вашу чуткость. Что же теперь люди о вас подумают? Скажут: гробит начмед своих летчиков. Да и о всех нас? Ссорятся, мол, русские. Топят ни за что друг друга.
Лотоцкий взял шлемофон, лежавший на коленях у Иволгина, нахлобучил ему на голову и толкнул в спину.
— Иди летай, младший лейтенант, шёб тебя дождь намочил, такого грамотного. Уходи. Не смеши старика при исполнении служебных обязанностей…
Полковник Анохин минут тридцать пробыл в воздухе со Сташинским. За полетом самолета в зоне наблюдал механик.
— Где они? — освободившись у Лотоцкого, спросил Иволгин Кухаря.
Тот показал:
— Вот они. Уже планируют на посадку.
Когда Сташинский обруливал «квадрат», начмед подхватился и, заслоняясь дерматиновой папкой от пыли, побежал за самолетом.
Сташинского начмед осмотрел еще в кабине, едва тот выключил мотор. «Цвет лица свежий, зрачки живые, прозрачные, расширены не больше, чем у любого пилота после перегрузок. Пульс учащенный. Но это волнения, — заключил Лотоцкий. — И от голода. Полетел-то с пустым желудком».
— Ну шё он, Евгений Александрович? — отваливаясь от кабины, обратился начмед к Анохину, который стоял на крыле, рядом. — Шё он? Или сытой голодного не разумеет?
— Разумеет!
Полковник не стал всего объяснять, спрыгнул на землю и, закуривая, пошагал от самолета, уверенный: начмед последует сейчас за ним. Но тот вместе с Брагиной повел поручика к санитарной машине на углубленный осмотр. Вид у Брагиной был виноватый. Поручник, улыбаясь, говорил ей что-то. Брагина его не слушала, занятая своими мыслями.
Докурив папиросу, Анохин постучал кулаком в борт «санитарки».
— Товарищ Лотоцкий! На минутку. — Начмеда он взял за локоть, отвел подальше. — Послушайте, старина, я ведь тоже в какой-то мере лекарь. Оставьте вы ради бога человека в покое под мою личную ответственность. Ну какой он болящий, если из меня семь потов на пилотаже выгнал! Посмотрели бы вы, доктор, как поручник тягает!.. Силен больной. Оставьте человека в покое.
