Ему еще немцы нервы попортят…
На следующий день начмед пробыл на старте лишь до полудня. Сташинский, как выяснилось, и не голодал-то особенно. Положенное по продовольственному аттестату он съедал ночью или после выполнения летных упражнений.
Белое солнце долины всюду находило не очень его любившего в открытом поле начальника медицинской части. Прикрывая папкой голову (фуражку он носил под мышкой, ее сдувало ветром), Лотоцкий пошел на СКП к Анохину.
— Ухожу, Евгений Александрович. Шё-то мне тут не сидится. Вам хорошо под зонтиком. Не печет, в сон не клонит. А мне шё делать? Один был больной и тот сам вылечился. Пойду осмотрю ребятишек.
Зонтик, под которым прятался Анохин, не ахти как защищал от солнца. Сегодня Анохин руководил полетами.
Комэска, пользуясь присутствием начальника школы, летал с курсантами.
— Осмотрите и Фаину Андреевну, — попросил полковник, отпуская врача. — Захандрила женщина. Я это вижу по Герману Петровичу. Сутулится он. А такие офицеры, как Парамонов, от работы не сутулятся. Взбодрите ее. Вы же психолог…
После разговора со Старчаковым на камнях при костре Анохин хоть и не смирился с мыслью, что ему теперь не командовать боевым полком, но он вроде заново вступил в должность начальника школы и как-то по-новому, свежо, даже с радостью смотрел на все, что ему доверили. И Парамонова он уже скорее жалел, чем осуждал. Словно и его тоже открыл для себя заново и только из разговора со Старчаковым понял, какую ношу несет на себе Герман Петрович.
Эти перемены в Анохине Лотоцкий почувствовал тоже.
Если долг или какой-то экстренный случай забрасывал в долину подполковника медицинской службы, он обязательно выкраивал время осмотреть Борщенка, Джульетту Парамонову и теперь вот у него еще тут росла, пока безымянной, малышка Борисовых. Так уж случилось — местом рождения всех троих детей стала долина Копсан. И был один у них у троих повивальный дед.
Джульетта, помнил Лотоцкий, родилась не в срок — семимесячной. «Александровна», появляясь на свет, едва не погубила мать.
Первый, истинно первый человек долины, Борщенок, пришел легко. Но пришел в лиху годину, и то, что этот ребенок все-таки выжил, Лотоцкий считал чудом. Борщенка рано начали прикармливать и учить ходить самостоятельно. Потому рос он кривоногим, однако это не очень огорчало Лотоцкого. «Был бы крепким. Ноги еще выпрямятся», — думал он, направляясь с визитом к Фаине Андреевне.
Фаина Андреевна для Лотоцкого была трудным орешком. Он ее побаивался еще с лета сорок первого. Тогда он прилетел в долину лечить Фаечку от укуса тарантула. Но она ему не позволила прикоснуться к себе, видимо, боясь его грубых рук больше, чем действия яда паука.
Часто останавливаясь, Лотоцкий соображал, как ему сейчас подступиться к своенравной женщине. Он догадывался, отчего на жену командира Особой эскадрильи вдруг напала хандра. И что разговор у него с ней будет нелегкий.
Она скучала по родным местам. Уже твердо уверенная в том, что все страшное для нее, для ее друзей, для страны осталось позади, она затосковала по утраченному. И будучи человеком очень чувствительным, еще жила в постоянном страхе потерять Германа…
Фаина Андреевна кормила детей. Увидев в дверях доктора, она недовольно посмотрела ему в лицо.
— Извините, но у нас все здоровы. И сейчас по распорядку у ребят мертвый час.
Тем не менее Лотоцкий вошел. Фаина Андреевна особенно стала к нему неприветливой после родов, когда ей все-таки пришлось оказаться во власти этого доброго, но бесцеремонного лекаря. Ом недолго пробыл в доме комэски. Осмотрел детей и откланялся, не выполнив до конца просьбу Анохина. Ушел не потому, что не хотел навлечь на себя гнев хозяйки. Увидев близко подурневшее в печали лицо Фаины Андреевны, он понял: душевного разговора у них не получится, а если он, Лотоцкий, будет навязчивым, то еще сильнее вгонит женщину в хандру.
Фаина Андреевна догадалась, зачем к ним приходил начмед, когда муж, вернувшись с полетов, ее спросил:
— Лотоцкий с тобой беседовал?
Она удивленно повела бровями.
— О чем?
Было уже темно. Гарнизон затихал. Так и не ответив на вопрос, Парамонов стал раздеваться, потом разобрал постель, лег, расслабленно вытянулся под тонким суконным одеялом и лишь тогда произнес еще одну обидную фразу:
— Ты бы, Фаечка, показалась Лотоцкому. Он врач умный, с головой. Он может… — и не договорив чего-то, уснул.
С тех пор как эскадрилья стала работать и ночью, Парамонов спал один. Домой он иногда являлся уже далеко за полночь, а поднимался зимой и летом за час до рассвета. Чтобы не беспокоить жену, Парамонов поставил себе отдельную, такую же, как и у нее, солдатскую кровать. Убирал он и разбирал постель сам. Подворотнички тоже пришивал сам, кормился в летной столовой. И свободное от полетов время проводил где-нибудь, но не дома. В нелетные дни Фаина Андреевна видела мужа марширующим со своими подчиненными на спортивной площадке, гоняющим футбольный мяч вместе с техниками и летчиками. А то и находила в какой-нибудь солдатской землянке согнувшимся над шахматной доской. Она понимала: все те футболы, шахматы, маршировки мужа со строевыми песнями и всякое такое, чем Герман заполнял свободное время, — развлечения по обязанности, тоже служба. Но опять же оттого, что она это понимала, ему, а не ей было спокойнее и хорошо. Прожив с Парамоновым два года, Фаина Андреевна снова почувствовала себя вдовой. Вдовой той поры, когда она жила в землянке с Полиной Борщевой. И тогда в жилище был третьим человеком ребенок, сын Борщевой. Теперь между кроватями, в подвешенную к потолку проволочную люльку она укладывала своего ребенка, а на второй кровати с нею рядом спал муж. Но она так мало его видела, бывала с ним вместе, и нередко, пугаясь его внезапного появления в доме, спрашивала себя: «А муж ли это?» Она чувствует себя рядом с ним неловко, так, будто сама напросилась на постой к тихому, очень занятому человеку в роли бедной приживалки. И мирилась с этой унизительной ролью, пока до нее не дошли слухи о скором конце войны, возвращении школы в Синеморск. Да разве только слухами она пользовалась? Разве сама не понимала, не видела примет скорой победы? Они уже проступали, виделись четко в каждой газетной статье, слышались в информациях дикторов радио и даже в том гуле самолетов, с каким они теперь здесь, в долине, начинали рабочий день. Фаину Андреевну действительно глодала тоска. Тоска по утраченному из-за проклятой войны. Ей начал постоянно видеться театр. По ночам ее вдруг будила музыка. А во сне она попадала на сцену театра, невесомо кружилась, порхала и всегда почему-то
