беспокоило одно — гроза! С запада, из «гнилого угла», в долину гнало пышные, с темно-фиолетовыми краями, облака. Метеоролог обещал грозу. Первую весеннюю грозу. Минут через сорок полеты могли прекратить. Во всяком случае, в зоны.
За старшего в звене шел Огинский. Ведомым к себе Иволгин поставил Сташинского.
Взлетели они плотным строем. Так входили в зону над перевалом. Облака уже кое-где прилепились к вершинам гор. Между ними парил красавец орел с громадными крыльями. Где-то в этом месте орел вил гнездо. Летчики часто встречали над перевалом пернатого коллегу и отворачивали первыми — от греха подальше.
Часть облаков успела разбухнуть настолько, что и ЯКу было не по силам их перескочить. Пришлось менять порядок пилотирования, отработанный со слушателями на земле.
«Сделаем теперь сначала разворот влево на девяносто поочередно. Затем уже вправо, — перерешил на ходу Иволгин. — Два — все вдруг на сто восемьдесят градусов. Если к тому времени из гнилого угла не нагонит черную хмару, атаки парой на пару — и домой».
— Влево на девяносто поочередно… пошел!
Вначале ведомый Огинского, затем сам Огинский, следом Сташинский мелькнули над головой. Последним, увеличив обороты до полных, развернулся сам Иволгин и вместе с группой оказался лицом к лицу со зловеще темным облаком, напомнившим ему голову из «Руслана и Людмилы».
Протыкать эту голову звеном было опасно.
— Вправо все вдруг на сто восемьдесят! — не медля ни секунды, послал в эфир Иволгин.
И все же ведомый Огинского воткнулся в край облака, оторвался от строя. Его пришлось потом долго наводить на себя командами по радио.
Помогая им с КП, Парамонов приказал всем бортам эскадрильи, находившимся в воздухе, работать с рацией только на прием.
Потому минут пять в стартовом динамике прослушивался лишь громкий возбужденный диалог Иволгина со своими слушателями да еще треск грозовых помех. Все это слышали и те, кто находился в «квадрате». Но только одна Ната побледнела, всполошилась: «В группе у Иволгина происшествие. И конечно же, по вине поручника Сташинского». Она больше не хотела ломать голову над таинственной просьбой Иволгина, снова помчалась к замполиту и все-таки рассказала тому, что Сташинский летает голодный.
Вечером на разборе полетов с постоянным составом Парамонов поднял Иволгина.
— Объясните, товарищ младший лейтенант, почему вы морите голодом поручника Сташинского?
Тот, качая головой, укоризненно стрельнул глазами в сторону Наты.
— Что же вы, доктор?
— Вы смотрите сюда! — вскипел Парамонов. — Отвечайте, младший лейтенант.
Внезапно встала Борщева:
— Разрешите, объясню я.
Следом лейтенант Шмаков:
— Я тоже могу объяснить.
Сержант Кухарь, увидев, что комэска раскрыл рабочую тетрадь и как-то растерянно схватил лежавший перед ним на столе карандаш, высоко поднял руку:
— Товарищ капитан, разрешите обратиться? Запишите и меня…
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
А получилось вот что. В первом же провозном полете в зону на высший пилотаж поручника стошнило.
После штопора, вернее, уже на выводе из крутого пикирования Сташинский бросил управление, а когда отдышался, виновато сказал:
— Лагеря… Гитлеровские концлагеря, пся крев!
«Отвоевался, — все понял Иволгин. — Теперь госпиталь, разные врачебные комиссии. Помотают человеку нервы. И один аллах знает, чем это для него кончится». Для многих курсантов, заболевших в воздухе морской болезнью, знал Иволгин, поездка в госпиталь на обследование обычно кончалась тем, что они возвращались годными лишь к обслуживанию самолетов. «Отлетался, поручник». Иволгин представил, как Сташинский сейчас придумывает, изо всех сил пытается найти хоть какой-нибудь выход из положения.
На земле, зарулив в крайние ворота линии предварительного старта, Иволгин подозвал Кухаря.
— Володя, — приложил палец к губам, — у нас маленький непорядок. Ты помоги Сташинскому убрать в кабине.
Кухарь козырнул по-польски, двумя пальцами, нарвал травы, набил ею пазуху и, весело насвистывая, полез на самолет, где уже возле Сташинского хлопотали его товарищи.
Иволгин наблюдал со стороны, думая, можно ли чем-нибудь помочь поляку? Он представил себя в положении Сташинского. Случись такое с курсантом, того бы Иволгин сразу отправил к Лотоцкому. А тут был готовый летчик, рвавшийся в бой, хотя после концлагерей мог бы еще и отдыхать. Во всяком случае, не летать. Ему Иволгин хотел чем-то помочь, как самому себе. Мимо пробегал техник звена. Он спросил:
— Чего ты, Иволга, поставил своих кверху воронками?
— Амурчик вскочил в кабину — весело моргнул младший лейтенант. — Ищут! Найдут — тебе подарю. Над заправочной повесишь. Технари амурчиков любят. — Затем уже серьезно добавил: — Педали после Сташинского переставляют. Возни с ним. Длинный.
Обычное дело! Техник, разумеется, поверил.
О случившемся Иволгин доложил Борщевой и попросил ее слетать со Сташинским. Только если это самое у Сташинского повторится, не спешить с выводами, не поднимать шум.
На следующий день Борщева повезла Сташинского в зону. Результат оказался прежний, но с той разницей, что теперь слушатель на петле Нестерова бросил управление. Машина вывернулась, начала беспорядочно падать. Их отрывало от сиденья, бросало из стороны в сторону, перед глазами вихрилась пыль. Борщева не исправляла положения. Ей хотелось знать, проверить: может ли Сташинский, находясь не в лучшем состоянии, здраво оценивать обстановку, бороться за свою жизнь. Она только кричала приказным тоном:
— Поручник, управляйте! Я вам не нянька. А вы летчик!
И поручник вывел ЯК в прямолинейный полет, сам привел на аэродром и посадил вполне прилично. Обо всем этом Борщева рассказала Иволгину. В заключение бросила: «Выводы делай сам. Не маленький».
После к Иволгину подошел Сташинский, бледный, мрачный. Уставясь в глаза инструктору, он просил сохранять в тайне случившееся и молил слетать с ним еще, как он выразился, с голодным.
— Да поможет нам матка боска, пан инструктор, — прижал Сташинский к груди жилистые руки.
Новый полет поручника с Иволгиным, полет натощак, прошел действительно благополучно. Это обоим вселяло надежду. Но когда настало время посылать Сташинского на пилотаж одного, Иволгин заволновался: «А вдруг?..» Вечером он все рассказал Шмакову. Тот невесело покрутил носом.
— Ну и вводные ты задаешь, Анатолий. Страшнее страшного. Я тебя, конечно, понимаю. И Парамонов поймет тебя. Но Парамонов сам решать не будет. А попадет поручник в лапы Лотоцкому, труба дело. На чем основывается твое «за»? Объяснить можешь?
— Вот на чем, — стал объяснять Иволгин. — Если бы у Сташинского барахлил вестибулярный аппарат, его бы мутило и голодного. И потом, разве он враг себе? Почувствует не то, прекратит выполнять задание, вернется, к тому же он ведь медкомиссию в Москве проходил. Раз пропустили, значит, дырки в желудке нет. Какая-нибудь ржавчина после диеты концлагерей осталась и бунтует.
— Чего ты меня успокаиваешь? — перебил Шмаков. — Я спокоен. У меня в группе все как огурчики.
— Я себя успокаиваю, — вздохнул
