– Мулавьи – доблые, они не кусаются, – сказала Настя.
– Ты когда была совсем маленькой, ты так смешно всегда говорила: «Сябака кусаиса, а коска не кусаиса…»
В лесу, на природе, на свежем прохладном воздухе расслабился Олег,
…благодать-то какая…
отключился от городской суеты, от служебных дел, о вечном задумался.
…Россия… и мать и мачеха, одна-единственная, беспощадная и
милостивая, как и все мы, вся в противоречиях, загадочная и
очевидная…
Столько, казалось, России повидал на коротком веку Шарагин. По округам в детстве наездился, следуя за отцовскими назначениями, из-под купола парашютов любовался землей необъятной, из поездов,
…изгибы рек, поля, поля, дороги и бездорожье, степи, леса, леса,
вновь дороги, развилки, и города, города, деревни, деревни… и
людей-то сколько… и какие все разные…
а осмыслить так и не сумел, не хватило половины человеческой жизни.
…и целой не хватит… и двух не хватит… десять веков уж минуло, а мы
все ищем и спорим… и единого мнения нет… и не будет… не дано
человеку понять… Россия – выше человеческого понимания… такой
уж, видать, задумал ее Творец… и вложил в нее особую мысль свою…
…самую сокровенную…
…велика земля наша русская, столько мудрости, столько сил – не
сразу вникнешь, не сразу зачерпнешь…
…не оправдали надежд мы Твоих, Господи… заплутали, заблудились…
веру поменяли… потянулись от вечного к сиюминутному, к
бренному… веру выдумали новую, да уж больно скудна вера эта… не
долго протянула… рассыпалась… в прах превратилась…
Зайка убежать не успел… Под вечер смотрела Настюша на мертвых зайчиков в багажнике Женькиных Жигулей и всхлипывала.
– Ну, чё ты ее потащил с собой! – ворчал Женька. – Сидела бы себе дома.
Разложили закусон прямо на капоте, откупорили бутылки. Обмыли с егерем удачную охоту, заговорились. Стемнело. Пьяные, набились в машину.
Настя задремала у Олега на коленях. Стекла от водочного угара запотевали, их терли рукавами и ладонями, спорили куда поворачивать на развилках. Попеременно закуривали, хотя Шарагин и просил из-за ребенка не дымить в машине.
– Ага, – согласно кивали плохо контролировавшие себя после водки офицеры. – Две затяжки. – Делали по три, по четыре, по пять затяжек, наконец, выкидывали сигарету в окно или тушили об пол, а через пять минут кто-нибудь вновь начинал дымить.
– В следующий раз – никаких детей, – злился Женька. – Где ты видел, чтобы на зайца детей с собой тащили?!
Пошел дождь. Заплутали в темноте, разворачивались, прыгали по ухабам, матерились.
На следующий день Настюша расчихалась, раскашлялась. Померили лоб – батюшки! Горит вся, а по ней не сказать: светиться в улыбке
…как ангелочек…
и силенок не утратила, возится, играет. Лена перепугалась:
– Скоренько скоренько, в постель.
Она не противиться. Ей все – и простуда, как игра. Обложилась мягкими игрушками. И в постели весело.
– Давай еще поставим гадусник, может уже нет теляпюньки, и пойдем гулять! – просила она папу.
– Нет, бельчонок, надо выздоравливать, придется несколько дней дома посидеть. Видишь, как мы с тобой в лесу простыли.
– Папуля, – вдруг сказала Настюша. – Папуля, я видела…
– Что ты видела?
– Папочка, я видела, как дядя Женя бил зайку лужьем. Зачем он бил зайку по голове? Ведь он и так убил зайку в лесу. Зачем он удалил зайку лужьем? Зайке ведь было больно.
– Нет, киска, тебе показалось.
– Папуля! А плавда, дядя Женя, и длугие дяди больше не будут заек убивать?
– Спи, мой любимый. Не беспокойся.
За лекарствами, горчичники ставить помогал, сидел у кровати часами, сказки читал. Заботы, такие простые домашние заботы, волнение за дочь, отодвинули все остальное на задний план. А поправилась Настюша, пошла в садик,
…все вернулось на круги своя…
По ночам вновь терзали боли, и голову распирало от набившихся туда сомнений и новых мыслей – мыслей о скорой и неизбежной смерти.
…нет ничего вокруг меня, все происходит в моем сознании, все события –
плод моего воображения!.. кто-то, заставляет меня мучиться перед смертью!
за что? что я такого сделал? Перед кем провинился? оставьте меня в покое,
отстаньте, дайте умереть!..
* * *
Обследования продолжались неделю: рентгены, анализы, осмотры, цоканье и причмокивание профессоров, покачивание головой.
…тягучая неясность…
Заведующий отделением лично принял Шарагина. В узкий продолговатый кабинет через открытое настежь окно врывалась прохлада.
Из слов врача следовало, что, возможно, он обречен, что «это» может произойти когда угодно, потому что осколок остался маленький. Не вытащили, не заметили его.
…как жить дальше и сколько – под вопросом… здоровенный такой
знак вопроса, который рухнет и задавит, и буду на нем извиваться,
как червяк на крючке…
Осколочек слишком далеко забрался. То ли под сердцем, то ли в самом сердце осколок, Шарагин так и не разобрал. Кровь ударила в виски и биение сердца, которое он вдруг услышал, было слишком громким, заглушило объяснения врача.
Сердце он себе представлял, как мешочек, как насос, качающий кровь, оно ликует, когда влюбляешься, и стонет, когда болит душа. И каким образом маленький осколок – «подарок» от духов – мог так долго жить в нем, затаившись, не выдавая себя ничем,
…как в засаде…
было непонятно.
…Рубен Григорьевич пытался помочь, а тут сразу приговор вынесли…
Шарагин повернулся к окну, за которым шумела улица большого города, летали птицы, за которым ждала его неопределенность. Кто мог предвидеть такой поворот судьбы? Ему представлялось, что быть окруженным смертью – типично только для Афгана, где смерти предоставлено право выбора, и никто не знает, кого она выберет завтра. И вот становилось очевидным, что игра эта не окончена, что она будет продолжаться и здесь.
– И что же делать? – после долгой паузы спросил он врача.
– Оперировать никто в данном случае не возьмется. Слишком велик риск.
– Я готов идти на любой риск!
– Мы обсуждали этот вопрос, но общее мнение – не оперировать.
– А как же мне жить дальше?
– Осторожно надо жить. Многие живут с осколками и ничего. Щадящий режим тебе нужен. В санаторий поедешь. Главное, помни: он может сдвинуться, если не будешь внимательно относиться к режиму. Так что забудь о любых физических нагрузках.
– А если сдвинется? – допытывался Шарагин. – Что тогда?
– Не думаю.
– А если, все-таки, сдвинется? Сразу конец?
– Зачем же так пессимистично?
– Я должен знать!
Врач отвернулся, взялся за историю болезни, стал перелистывать страницы, переносица его превратилась в сжатую гармошку.
– Мне нужно знать. Скажите откровенно, сколько я протяну?
– Ну что ты панику устроил! Все это настолько относительно. Тебе просто надо быть предельно внимательным и осторожным, – повторил он, будто наставлял ребенка, который собирался идти гулять. – Я уже не говорю про курение, алкоголь.
– А прыжки? – задрожал у Шарагин голос.
– Какие прыжки?!
– Вы хотите сказать, что в строй я не вернусь?
– Однозначно!
…все… конец…
– А боли? – Шарагин остановился у двери. – Боли будут повторяться?
– Боли пройдут, – врач закрыл историю болезни. – После тяжелой контузии это частое явление. Направим в санаторий, там подлечат.
– Меня комиссуют?
– В строй ты не вернешься, но штабная, думаю, должность для тебя всегда найдется. Надо похлопотать.
– А можно как-нибудь не афишировать… я имею ввиду про осколок… – и сам понял, что глупость сморозил, вышел, прикрыл дверь в кабинет.
…конец оказался прозаичным…
