пехоту, отползающую к лесу.
«Так что ж тут особенного, — подумал он, — так же горят, когда их подобьют… И идут-то не очень уверенно. И даже бегут! — радостно констатировал он, увидев, как отхлынул назад попавший под пулеметы небольшой немецкий отряд. — Надо только держаться и стрелять хорошо. Вот и все!»
Несколько атак было отбито. Опять заговорила немецкая артиллерия. Пламя и пыль встали над холмом. Казалось, он перемолот, раздроблен, камень смешан с песком, с разбитыми бревнами укрытий. Казалось, ни человека, ни дерева, ни куста не может остаться в живых на этом старом горбе после такого обстрела.
Но когда немцы пошли в атаку, охватывая холм с флангов и одновременно нанося удар в центре, снова заговорили противотанковые пушки, затрещали пулеметы, автоматы.
И опять налетали пикировщики, и опять разрывались снаряды, словно немцы решили вырвать из земли этот непокорный холм. Пламя кружилось над его лысой вершиной, как над вулканом.
И снова следовала атака за атакой, и снова холм встречал врага смертоносным огнем. И опять били пушки. И опять перемазанный в глине Петр проползал из окопа в окоп:
— Держимся?
— Держимся, товарищ лейтенант! — отвечали бойцы, и им было радостно, что командир тут же, рядом, видит все, уверен, спокоен.
Пулемет Кройкова и Зинялкина был один из тех, которые поддерживали фланкирующий огонь. Пулемет стрелял хорошо, несколько раз подряд отрезая от танков немецкую мотопехоту. Теперь Кройков совсем успокоился. Чем дольше длился бой, тем ясней и отчетливей убеждался он в том, что ничего исключительного нет в немецкой танковой атаке, что так же, как и наши танки, горят и их танки, когда попадает меткий снаряд, что мотопехота совсем не идет без танков, что часто пехота и танки останавливаются, наткнувшись на плотный огонь, неуверенно тычутся, беспорядочно отходят. «А болтали-то о них, болтали!» — презрительно и спокойно думал Кройков. И, видимо, о том же думал Зинялкин потому что однажды, при виде распавшейся немецкой цепочки, удиравшей от наших гранатометчиков, он пробормотал:
— А немец-то! Тоже не любит пули в живот.
— Люди как люди, не медведь! — ответил Кройков, и эти слова отчетливо выразили его уверенное, спокойное отношение к происходящему.
Веселое, глубокое чувство удачной, ладной работы охватывало обоих пулеметчиков по мере того, как длился бой. Скинув шинели, утирая пот черными от масла и патронных лент ладонями, они ощущали ту горячую и вместе с тем солидную деловитость, которую ощущает человек, знающий, что делает, и понимающий, что дело его идет хорошо. Изредка они перекидывались короткими вескими словами. Вокруг хлопали мины, разрывались снаряды, но они уже не обращали внимания на весь этот шум войны, он стал для них элементом работы, подобно тому, как шум станка является элементом работы токаря. В пылу работы этот шум не только не мешал им, но как бы подхлестывал своим упрямым бешеным ритмом. Они были так заняты своим делом, так взволнованы и воспалены им, что потеряли способность видеть и слышать все, не касающееся этого дела. Это было словно вдохновение, — и когда, во время короткой передышки боя, Кройков, утирая пот, огляделся вокруг, то с удивлением подумал: «А ведь уже за полдень… Облаков нет, солнце светит… и птицы летают». Среди дыма и грохота взрывов низко над землей мелькнула какая-то птица.
Три раза к ним подползал Петр. Он спрыгивал в узкий окопчик, вытирал грязь с шинели и спрашивал, глядя на пулеметчиков отсутствующими, возбужденными глазами:
— Держимся?
— Держимся, товарищ лейтенант!
Один раз Зинялкин прибавил в своем обычном задорном тоне:
— Мины нас не берут… Мы с ними сродственники…
Когда Петр уполз, Кройков снова сердито сказал Зинялкину:
— Не балагурь! Смерть-то рядом!
Так продолжалось до сумерек. В сумерках группе немецких танков удалось прорваться, и два тяжелых, украшенных изображением тигра, танка устремились к окопчику, где сидели Кройков и Зинялкин. Кройков первый заметил их, схватил две бутылки с горючей жидкостью, прижался вплотную к земляной стенке и крикнул Зинялкину, который, сразу обмякнув и побледнев, пригнулся ко дну окопа:
— Теперь прощай, брат!.. Не поминай лихом!..
На секунду его охватил смертельный страх. Руки, ноги, все тело ослабло, голова закружилась.
«Да что там! — свирепо и горько подумал он. — Не сатана ведь! Сидит, небось, в танке и тоже трясется! Эх, была — не была!»
Он бросил одну бутылку в хвост танку, потом, выждав, другую. Вторая бутылка попала в цель. Пламя пробилось сквозь отверстие рядом с тигром. Что-то тупое и сильное резко откинуло Кройкова в сторону, он потерял сознание: это выстрелил из пушки загоревшийся танк — три выстрела, раз за разом. Второй танк мелькнул мимо.
Когда Кройков очнулся, перед ним на корточках сидел командир стрелкового отделения Перчаткин и тер ему водкой лоб.
— Вставай, вставай! — промолвил Перчаткин, увидев, что Кройков открыл глаза. — Ну, выручил, брат! Ведь они прямо на мое отделение перли… Вставай, вставай! Выручил, брат!
И когда Кройков, пошатываясь, поднялся, он обнял его и поцеловал, приговаривая:
— Выручил, брат! Думал — конец, честное слово! Ну, ну, не шатайся! Выручил, брат! Выпей-ка, подкрепись!
— Ишь, целуются, как полюбовники! — смешливо промолвил Зинялкин, о завистью глядя, как Кройков пьет водку.
— Слышь, не ерничай! Смерть-то рядом! — в третий раз за день серьезно и сердито сказал Кройков.
Глава 5
Работа московских вузовцев по возведению противотанковых рвов и эскарпов еще не закончилась, когда начались заморозки. Глинистая почва стала твердой, как камень. Парни и девушки работали ломами и кирками, откалывая тяжелые, промерзшие куски земли, словно это был гранит. Норма выработки не уменьшалась, и часто приходилось работать до полночи.
Но молодость есть молодость, и в молодости все смешит и развлекает: и то, что Костя Смирнов, влезая на бугор, оступился и шлепнулся в противотанковый ров; и то, что Катя Петрова ожидала писем от жениха, а получала все время письма от бабушки; и то, что за этой же Катей Петровой ухаживал техник-интендант из соседней саперной роты и приносил ей в подарок вместо цветов — перья, пузырьки с чернилами и скрепки для бумаги… Смех не умолкал в землянках, куда молодежь возвращалась после работы. Окрестные саперы, скептически встретившие поначалу вузовцев, теперь приходили к ним по вечерам, чтобы попеть, повеселиться.
Хотя землянки, конечно, были у парней точно такие же, как у девчат, внешний их вид резко разнился друг от друга. В то время как у парней все было навалено, наставлено, окурки, как снег, устилали пол, вещевые мешки лежали на столе, а котелки под изголовьями, у девушек землянка имела домашний, уютный вид, с аккуратно убранными постелями, с полотенцами, висевшими на гвоздиках,
