разлитый по полу кухни, белым фасадам и — что особенно драматично — по рисунку, который Лиза собиралась мне показать.
Она стояла посреди всего этого бедствия с таким лицом, будто только что лично устроила мировую экологическую аварию.
— Я хотела просто взять воду, — прошептала она, — а он сам…
— Стакан предал тебя? — уточнила я.
Она всхлипнула и кивнула.
— И бумага теперь испорчена…
Матвей уже молча доставал полотенца.
Я присела перед девочкой.
— Так, стоп. Первое правило любой катастрофы: сначала спасаем человека, потом проект.
— Но это был мой рисунок, — прошептала Лиза.
— Нарисуешь новый.
— Он был красивый…
Вот оно.
Не сок.
Не стакан.
Не бардак.
Страх сделать что-то красивое — и потерять.
Я осторожно убрала прядь волос с ее лица.
— Слушай меня внимательно. Красивое не заканчивается, если его один раз испортили. Это просто значит, что появится другое. Может, еще лучше.
Глаза у нее были на мокром месте.
— Правда?
— Абсолютная. Я как дизайнер заявляю официально.
Сзади подошел Матвей, положил руку дочери на плечо.
— Арина права. И вообще, это всего лишь бумага.
Лиза шмыгнула носом.
— Тебе легко говорить. Ты все умеешь делать заново.
Он на секунду застыл.
А я вдруг поняла, что в этой фразе было что-то гораздо большее, чем детская обида на рисунок.
Матвей тоже это понял.
— Не все, — тихо сказал он.
Лиза подняла на него глаза.
Я почувствовала, что стою в комнате, где между отцом и дочерью сейчас происходит что-то очень важное и очень хрупкое, и мне одновременно хочется уйти… и остаться, потому что они оба нуждаются в свидетеле, который не даст моменту рассыпаться.
— Хочешь, — сказала я быстро, мягко переводя все в более безопасное русло, — мы сделаем из этого художническое происшествие?
— Это как? — осторожно спросила Лиза.
— Очень просто. Мы возьмем новый лист и нарисуем “великую вишневую катастрофу”, где сок напал на замок, а храбрая принцесса его победила.
Уголок ее рта дрогнул.
— А если не принцесса?
— Тогда лиса-воительница.
— Или ведьма.
— Еще лучше.
— Добрая?
— Только на вид.
Лиза наконец улыбнулась.
Матвей медленно выдохнул.
— Идем, — сказала я, вставая. — Пока твой папа устраняет последствия предательства стакана.
— Я тоже хочу устранить!
— Нет, — одновременно сказали мы с Матвеем.
Она закатила глаза.
— Вы опять одинаковые.
— Это временное совпадение, — буркнула я.
— Хотелось бы верить, — тихо отозвался он.
Я очень постаралась сделать вид, что не услышала.
Через час, когда новая “вишневая катастрофа” была торжественно завершена, Лиза отправилась на улицу с няней — кататься на велосипеде по дорожке между соснами. Дом впервые остался непривычно тихим.
Я сидела за столом в гостиной, разложив палитры и образцы ткани, когда Матвей вернулся с террасы с двумя чашками кофе.
— Мир? — спросил он, ставя одну передо мной.
— Это взятка?
— Попытка дипломатии.
— Тогда принимается.
Я взяла чашку и почувствовала, что устала. Не физически — глубже. От напряжения последних дней. От того, как быстро этот дом начал меня втягивать. От того, что рядом с этим мужчиной я все время была чуть живее, чем позволяла себе обычно.
Матвей сел напротив.
— Спасибо, — сказал он.
— За что именно?
— За Лизу. За то, что вы не сюсюкаете, но и не отталкиваете. За то, что видите, где ей больно, и не делаете из этого спектакль.
Я отпила кофе, чтобы выиграть секунду.
— Это не подвиг. Это нормальное отношение.
— Для многих — нет.
Я подняла взгляд.
— Для вас тоже?
Он усмехнулся.
— Для меня это скорее… неожиданность.
— Вы совсем разучились доверять людям?
— Почти.
— И как живется?
— Плохо. Но эффективно.
— Ужасный лозунг.
— Зато честный.
Я покрутила чашку в ладонях.
— А с кем вы были раньше? — спросила тихо. — С мамой Лизы.
Он не отвел взгляд. И не закрылся сразу, как я ждала.
— С женщиной, которую очень любил. И которой доверял больше, чем себе.
— А она?
Матвей посмотрел в окно.
— А она ушла. И оставила после себя ощущение, что если ты однажды открылся слишком сильно, то это ошибка, которую лучше не повторять.
Я молчала.
Просто потому, что слишком хорошо понимала этот язык.
— Знакомо? — спросил он, не поворачиваясь.
Я усмехнулась без веселья.
— Более чем.
Теперь он снова посмотрел на меня.
— Муж?
— Бывший.
— Почему разошлись?
Вот он.
Момент, в который можно было отшутиться, уйти, прикрыться обычным:
“Не сошлись характерами”.
Но я вдруг не захотела.
С ним — не захотела.
— Потому что однажды он просто перестал бороться за нас, — сказала я. — Не изменил, не предал театрально, не устроил громкий кошмар. Просто… устал. И решил, что жить без меня ему будет легче.
Матвей молчал.
Я продолжила, глядя в чашку:
— И самое унизительное было даже не это. А то, насколько спокойно он об этом говорил. Как о смене тарифа на телефоне. Будто любовь — это просто неудобная опция, которую можно отключить.
В комнате было тихо.
Потом Матвей встал.
Обошел стол.
И, ничего не спрашивая, ничего не комментируя, просто остановился рядом.
Слишком близко, чтобы не почувствовать.
Но не касаясь.
— Арина, — сказал он очень тихо. — Он был идиотом.
Я подняла голову.
— Это не помогает.
— Знаю.
— Тогда зачем говорите?
Он посмотрел на меня так, что у меня снова сбилось дыхание.
— Потому что, если не могу сейчас убрать вашу боль, то хотя бы хочу, чтобы рядом с ней было что-то еще. Не равнодушие.
Господи.
Ну зачем.
Зачем он это говорит так, будто каждое слово сначала проходит через что-то настоящее?
Я встала слишком резко.
Чашка осталась на столе.
Расстояние между нами исчезло само собой.
Или мне так только показалось.
— Матвей…
Я не знала, что хотела сказать.
Остановись?
Еще слово?
Не смотри так?
Поцелуй меня, пока я не опомнилась?
К счастью или несчастью, решать пришлось не мне.
Он поднял руку — медленно, давая возможность отстраниться.
Коснулся большим пальцем моей щеки.
Так легко, будто проверял, настоящая ли я.
И все.
Этого оказалось достаточно.
Я первая потянулась к нему.
Почти не думая.
Почти не дыша.
Почти не веря, что делаю это.
Его губы встретили мои сразу — будто он ждал, сдерживался, считал секунды до этого момента.
Поцелуй был не нежным.
Нет.
Он был осторожным только первую долю мгновения.
А потом — честным. Голодным. Глубоким. Таким, от которого у женщины подкашиваются колени не потому, что она слабая, а потому что слишком долго этого хотела и слишком старательно себе запрещала.
Я схватилась за его плечи.
Он обнял меня за талию.
Притянул ближе.
Слишком близко.
Правильно близко.
И в этом было столько накопленного — злости, искры, любопытства, притяжения, несказанного, что
