голова пошла кругом.
— Пап! — раздалось с улицы. — Я хочу тебе показать, как я сама поехала без рук!
Мы отпрянули друг от друга так, будто нас поймали на месте преступления.
Я прижала ладонь к губам.
Матвей тяжело дышал, глядя на меня так, словно еще секунду назад сам себе не принадлежал.
— Ну вот, — выдохнула я. — Отлично. Просто прекрасно.
— Согласен, — хрипло сказал он.
— Я вообще не это имела в виду.
— А я — именно это.
Я закрыла глаза.
Потом открыла.
— Мы взрослые люди, — сказала я, больше себе, чем ему.
— Да.
— И должны вести себя соответственно.
— Уже не очень получается.
— Матвей.
— Что?
— Если ты сейчас еще хоть на шаг ко мне подойдешь, я за себя не отвечаю.
Он замер.
А потом медленно, невыносимо медленно улыбнулся.
— Это самое опасное, что ты могла мне сказать.
И именно в этот момент в дом влетела Лиза, счастливая, раскрасневшаяся, и мы оба мгновенно сделали лица людей, которые весь день обсуждали исключительно текстиль.
Беда была в том, что я уже знала:
после этого поцелуя никакого “только текстиль” между нами больше не будет.
Глава 10
В тот вечер я уехала раньше, чем собиралась.
Потому что если бы осталась еще хоть на полчаса, то либо окончательно потеряла бы остатки профессиональной репутации, либо придушила бы Матвея за то, как спокойно он смог после того поцелуя обсуждать оттенки дерева для лестницы.
Спокойно.
Оттенки дерева.
Как будто десять минут назад он не целовал меня так, что теперь любое слово “дуб”, “орех” или “ясень” внезапно приобрело неприличный подтекст.
Я доехала домой, бросила сумку в прихожей и минут пять просто стояла посреди квартиры, глядя в стену.
Потом пошла в ванную.
Умылась холодной водой.
Подняла глаза на свое отражение.
Щеки розовые. Глаза блестят. Выражение лица как у женщины, которая прекрасно понимает, что влезает туда, откуда потом может быть очень больно выбираться, — и все равно уже сделала шаг.
— Молодец, Арина, — сообщила я себе. — Просто умница. Именно этого тебе и не хватало после развода: сложного мужчины с дочерью, прошлым, красивой подругой семьи и привычкой смотреть так, будто у тебя сейчас земля под ногами закончится.
Отражение выглядело не раскаявшимся.
Увы.
Телефон завибрировал на стиральной машине.
Сообщение.
Лиза просит передать, что рисунок с вишневой катастрофой теперь висит у нее над столом.
Пауза.
И еще одно.
А я прошу передать, что с оттенками дерева ты была права. И что я весь вечер думаю не о лестнице.
Я закрыла глаза.
Вот нельзя.
Нельзя так писать женщине вечером после поцелуя, если ты и так уже прочно сидишь у нее в голове.
Я сдалась и напечатала:
Это харассмент дизайнера.
Ответ пришел почти сразу.
Нет. Это честность.
Я смотрела на экран слишком долго.
Потом все-таки убрала телефон.
Потому что знала: если продолжу, мы договоримся до чего-то, после чего уже не получится притворяться.
И все же уснула я не сразу.
Потому что помнила тепло его ладони на талии.
Потому что на губах еще жила память о поцелуе.
Потому что в груди, как назло, поселилось что-то непозволительно нежное.
А на следующее утро жизнь снова решила, что мне не стоит слишком расслабляться.
Я приехала в дом около десяти. Матвей был на совещании по видеосвязи, Лиза завтракала на кухне с няней, а я как раз поднималась на второй этаж с папкой эскизов, когда услышала знакомый голос.
Женский.
Очень знакомый.
Яна.
Вот только в этот раз голос был не мягко-светский. Холодный. Резкий.
— Ты правда собираешься это продолжать?
Я замерла на лестничной площадке.
Снизу, в малой гостиной, их не было видно, но слышно — прекрасно.
— Яна, не сейчас, — сказал Матвей.
— Именно сейчас. Пока ты не сделал еще одну глупость.
— Это не твое дело.
— Ошибаешься. Когда рядом ребенок, это и мое дело тоже.
Я медленно опустила папку на подоконник и, наверное, должна была уйти. Сразу. Немедленно.
Но осталась.
Потому что услышала свое имя.
— Эта женщина здесь второй день, — сказала Яна. — Второй, Матвей. А Лиза уже к ней тянется.
— И что?
— То, что ты снова ведешь себя так, будто можно просто пустить в жизнь кого угодно, если тебя потянуло.
— Достаточно.
— Нет, недостаточно! — В ее голосе зазвенело настоящее чувство, не светский лед. — Ты потом снова соберешь себя по кускам, как всегда. А ребенок — нет.
Я вцепилась пальцами в перила.
Сердце колотилось так, будто я не подслушивала, а бежала.
Матвей заговорил тише. И от этого — опаснее.
— Не смей говорить о Лизе так, будто только ты знаешь, что для нее лучше.
— Я хотя бы вижу, что происходит! — почти сорвалась Яна. — Ты смотришь на эту Арину так, как не смотрел уже много лет. Думаешь, это никто не заметил?
Тишина.
Проклятая, длинная, тяжелая тишина.
Я не дышала.
— Яна, — наконец сказал Матвей. — Уходи.
— Значит, я права.
— Уходи.
— А если она уйдет потом? Ты уверен, что Лиза переживет это еще раз?
Меня будто ударили.
Еще раз.
Вот оно.
Вот, значит, чего я еще не знала.
Кто-то уже приходил.
Кто-то уже был важен.
И кто-то уже ушел.
Я не стала слушать дальше.
Просто подхватила папку и быстро, тихо ушла наверх, пока никто не увидел меня на лестнице.
В кабинете на втором этаже я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.
Вот же черт.
Вот же черт, черт, черт.
Теперь все становилось еще сложнее.
Не просто мужчина с прошлым. Не просто отец. А человек, который уже однажды не удержал рядом кого-то, к кому привязался его ребенок.
И теперь я, получается, вхожу ровно в ту же опасную зону.
Через несколько минут в дверь постучали.
Конечно.
— Можно? — голос у Матвея был уже совершенно спокойный.
Я отошла от двери и села за стол.
— Да.
Он вошел и сразу все понял.
По лицу.
По позе.
По тому, как я не смотрела на него.
— Ты слышала, — сказал он.
Не спросил.
Я кивнула.
— Да.
Он прикрыл дверь за собой.
Остался стоять.
— Это не совсем так, как прозвучало.
Я невесело усмехнулась.
— Люблю мужчин, которые начинают объяснение именно с этой фразы. Обычно дальше идет только хуже.
— Арина.
— Что? — я наконец посмотрела на него. — Ты хочешь сказать, что никто не уходил? Что Лиза ни к кому не привязывалась? Что у тебя нет привычки пускать людей ближе, а потом оставаться с последствиями?
Он медленно выдохнул.
— Хочу сказать, что после развода у меня действительно были отношения. Недолгие.
