в других местах ты чем обычно занимаешься?
— Не тем, что стоит обсуждать в начале свидания.
— О, то есть это все-таки свидание.
— А ты думала?
— Я думала, у тебя кризис среднего возраста, и ты развлекаешься за мой счет.
— У меня до кризиса еще есть время.
— Самоуверенно.
— С тобой это слово стало звучать как диагноз.
— Потому что подходит.
Он улыбнулся и вдруг спросил:
— Ты часто ходишь на свидания?
Я чуть не поперхнулась вином.
— Прямо так?
— А как надо?
— Хоть немного издалека. С погоды, политики, состояния фондового рынка.
— Мне неинтересен фондовый рынок.
— А моя личная жизнь, значит, интересна?
— Да.
Сказано было спокойно.
Без нажима.
Но от этого “да” я почему-то тут же перестала улыбаться.
— После развода почти не ходила, — ответила честно. — Пару раз меня пытались куда-то вытащить. Без особого успеха.
— Почему?
— Потому что большинство мужчин в моем возрасте либо ищут сиделку для своей усталости, либо бесплатного психотерапевта с функцией сексуального обслуживания.
Матвей усмехнулся.
— Жестко.
— Зато правда.
— А я кто в этой классификации?
— Ты отдельная категория.
— Это комплимент?
— Пока не решила.
Нам принесли еду. На несколько минут разговор прервался — и, к моему удивлению, тишина снова не была неловкой. С ним это вообще слишком быстро стало нормой. Как будто можно молчать и все равно быть в диалоге.
Опасная штука.
— А ты? — спросила я, когда мы снова остались с вином и друг другом. — Часто водишь женщин сюда?
Матвей покачал головой.
— Нет.
— Не любишь рестораны?
— Не люблю случайность в людях.
— А я, значит, не случайность?
Он посмотрел так, что у меня сердце опять дало сбой.
— Нет, Арина. Ты как раз совсем наоборот.
Мне хватило ровно вдоха, чтобы ответить что-нибудь привычно колкое.
Именно в этот момент зазвонил его телефон.
Матвей посмотрел на экран — и лицо у него изменилось мгновенно.
Я почувствовала это раньше, чем он успел ответить.
— Да, — сказал он уже совсем другим голосом.
Пауза.
Он резко выпрямился.
— Что значит “температура сорок”? Где врач? … Почему мне звоните только сейчас? … Я еду.
Он сбросил вызов и встал.
У меня уже все внутри похолодело.
— Лиза?
— Да.
— Что случилось?
— Няня говорит, резко поднялась температура, ее знобит, врача пока нет.
Я уже тоже поднималась, схватив сумку.
— Поехали.
— Арина, не нужно.
Я уставилась на него.
— Ты серьезно сейчас?
Он будто только в этот момент понял, что сказал не то.
— Прости. Поехали.
Мы вылетели из ресторана почти бегом.
В машине Матвей был сосредоточен так страшно, что мне хотелось хоть как-то дотянуться до него, но я не знала, имею ли право.
— С ней часто так бывает? — спросила я тихо.
— Нет.
— Это может быть что-то серьезное?
— Не знаю.
И вот это “не знаю”, сказанное таким тоном, было страшнее всего.
Потому что в нем не было привычной уверенности.
Только страх.
Настоящий.
Человеческий.
Я медленно положила ладонь поверх его руки на коробке передач.
Просто на секунду.
Матвей не посмотрел на меня.
Но пальцы его чуть разжались.
И он не убрал руку.
Остаток дороги мы ехали молча.
Так закончилось наше первое свидание.
Точнее — так оно только началось по-настоящему.
Глава 12
Лиза лежала в своей комнате, красная, мокрая от пота и какая-то слишком маленькая для всей этой высокой температуры.
Меня будто ударило изнутри, когда я увидела ее лицо.
Дети вообще не должны так выглядеть.
Матвей сразу опустился рядом на кровать, коснулся лба дочери и побледнел так, что даже мне стало страшно.
— Пап…
Голос у нее был слабый, сиплый.
— Я здесь, — сказал он мгновенно. — Я здесь, малыш.
Эта фраза что-то сделала со мной.
Что-то очень женское, очень болезненное.
Потому что иногда любви достаточно просто в этих двух словах.
Врач приехал через двадцать минут — молодой, собранный, с усталым лицом человека, который за один вечер уже видел слишком много чужой паники. Осмотрел Лизу, послушал, проверил горло, задал вопросы.
— Похоже на острый вирус, — сказал он наконец. — Пока ничего критического не вижу, но температура высокая, сбиваем, наблюдаем ночь. Если будет рвота, судороги, сыпь или температура не начнет снижаться — сразу в стационар.
Матвей кивнул.
Слишком коротко.
Слишком сдержанно.
Я стояла чуть в стороне, держа наготове стакан воды, жаропонижающее, полотенце — все подряд, лишь бы не чувствовать себя бесполезной.
Когда врач уехал, Лиза задремала.
Няня ушла вниз.
В комнате остались только мы с Матвеем и тихо работающий увлажнитель воздуха.
Он сидел у кровати, наклонившись вперед, локти на коленях, сцепленные руки. В этой позе было столько сдерживаемого напряжения, что у меня заболело горло.
— Матвей, — тихо сказала я. — Ей станет легче.
Он кивнул, не оборачиваясь.
— Знаю.
Но по голосу было ясно — ничего он сейчас не знает. И не хочет знать никакие рациональные слова.
Я подошла ближе.
Положила руку ему на плечо.
Он накрыл ее своей ладонью почти сразу.
— Спасибо, что поехала, — произнес он хрипло.
— Даже не думай благодарить за такое.
— Все равно спасибо.
Я опустилась на корточки рядом, чтобы не нависать над ним.
И только тогда увидела, насколько он вымотан.
Не просто сегодняшним вечером.
Всем.
Всей этой жизнью, где ты должен быть сильным за двоих, а иногда и за троих, и никто не отменяет ни работу, ни страх, ни чувство вины.
— Ты давно один с ней? — спросила я осторожно.
Матвей смотрел на спящую дочь.
— Почти три года.
— Ее мама не участвует?
Он долго молчал.
А потом, все так же не глядя на меня, сказал:
— Участвует отсутствием.
Я сжала губы.
— Это не шутка, я понимаю.
— И не трагедия, которую хочется обсуждать. Просто факт. Она не захотела быть матерью. Сначала думала, что сможет, потом — что научится, потом — что ей просто тяжело. А потом однажды сказала, что задыхается и не обязана ломать свою жизнь о чужие ожидания.
Я слушала, не дыша.
— И ушла?
— Да.
— Совсем?
Он кивнул.
— Поначалу еще звонила. Приезжала пару раз. Потом все реже. Сейчас может написать раз в несколько месяцев. Подарок на день рождения прислать. Лиза знает, что мама есть. Но не ждет ее.
В груди у меня все сжалось.
— Господи…
Матвей усмехнулся.
Без радости.
— Вот и я сначала так же реагировал.
— Как она могла?
— Очень просто. Люди всегда могут выбрать себя.
Я вздрогнула.
Потому что это было сказано не про нее одной.
Про всех, кто однажды уходит, оставляя другого разбираться с руинами.
— Поэтому ты так зацепился за Лизу? — спросила я почти шепотом. —
