Потому что остался для нее единственным взрослым, который точно не исчезнет?
Он наконец повернул голову ко мне.
Серые глаза в полумраке казались темнее обычного.
— Я не “зацепился” за нее, Арина. Я живу ею.
И вот это прозвучало так, что мне захотелось плакать.
От нежности.
От боли.
От понимания, насколько сильно этот мужчина умеет любить — и как страшно, должно быть, ему снова впускать кого-то в свое сердце рядом с дочерью.
Лиза тихо застонала во сне.
Мы оба тут же обернулись к ней.
Матвей поправил одеяло, дотронулся до влажных волос.
Я машинально взяла чистое полотенце, намочила его прохладной водой и подала ему.
Он не взял.
Только посмотрел.
— Помоги мне, — сказал тихо.
И я почему-то почувствовала, что речь сейчас не только про полотенце.
Я осторожно провела тканью по горячему лбу девочки, по вискам, по шее. Лиза вздохнула и чуть повернулась ко мне, не просыпаясь.
Матвей смотрел на это так, что мне пришлось опустить глаза.
Слишком много в его взгляде было.
Слишком личное.
Через час температура начала понемногу снижаться.
Няня предлагала мне уехать — поздно, неудобно, все под контролем.
Я даже почти согласилась.
Но когда спустилась в холл за пальто, Матвей вышел следом.
— Останься.
Он сказал это негромко.
Но я все равно замерла.
— В каком смысле?
— В прямом. Не уезжай сегодня.
Сердце ухнуло.
Он тут же понял, как это могло прозвучать, и провел рукой по лицу.
— Не из-за… не поэтому. Просто… если ночью снова поднимется температура, если что-то пойдет не так, мне будет легче, если ты здесь.
Я смотрела на него.
На мужчину, который не умел просить легко. Которому, вероятно, вообще легче было свернуть гору, чем честно сказать: побудь рядом.
— Хорошо, — ответила я.
Матвей закрыл глаза на короткое мгновение.
— Спасибо.
— Только не начинай опять благодарить за нормальные человеческие вещи.
— Постараюсь.
— Слабо верю.
Уголок его рта дрогнул.
— У тебя, кстати, ужасная привычка спасать в тот момент, когда я уже почти развалился.
— У меня много ужасных привычек.
— Замечаю.
— Привыкай.
Он посмотрел на меня так, что я внезапно остро поняла: если останусь в этом доме на ночь, то обратно уже не будет никакой “рабочей дистанции”.
Впрочем… ее уже и так не было.
Глава 13
Мне постелили в гостевой комнате на втором этаже — напротив спальни Лизы.
Комната была светлая, спокойная, почти безличная. Я успела это отметить автоматически, дизайнерским взглядом. Потом сняла серьги, распустила волосы, умылась и на секунду замерла перед зеркалом.
Как быстро, оказывается, женщина может попасть в ситуацию, которую снаружи трудно объяснить.
Не любовница.
Не невеста.
Не “просто дизайнер”.
А кто?
Та, кого мужчина попросил остаться ночью, потому что боится за дочь и почему-то доверяет именно ей?
Звучало слишком глубоко.
Опасно глубоко.
Я переоделась в футболку и спортивные штаны, которые всегда возила в машине на случай внезапных поездок за город или ремонта, и вышла в коридор.
Свет в спальне Лизы еще горел.
Дверь была приоткрыта.
Я подошла тихо и увидела Матвея — он сидел у кровати дочери, читая что-то вполголоса из книги с иллюстрациями. Голос у него был низкий, спокойный, удивительно мягкий. Совсем не тот, которым он вел переговоры, спорил со мной или отвечал подрядчикам.
Тот голос, который знали только самые свои.
Я не должна была подслушивать.
Но осталась.
Потому что в такие моменты мужчина раскрывается сильнее, чем в признаниях.
Лиза уже почти спала.
— Пап, — едва слышно сказала она.
— Мм?
— Арина уехала?
Он помолчал секунду.
— Нет. Осталась.
— Хорошо, — шепнула Лиза. — С ней как-то… спокойно.
Я прикрыла глаза.
Матвей отложил книгу и очень осторожно поцеловал дочь в лоб.
— Спи.
Я ушла от двери раньше, чем он успел выйти и заметить меня.
На кухне было темно, только над рабочей поверхностью горела подсветка. Я налила себе воды и стояла у окна, когда услышала шаги.
— Не спится? — спросил Матвей.
Я обернулась.
Он тоже успел переодеться — в домашние брюки и серую футболку, которая, кажется, была создана специально для того, чтобы женщинам было сложнее мыслить.
— Уже лучше, — сказала я. — Ей правда полегче.
— Да.
Он подошел к столу, взял стакан, но воды себе не налил.
Просто стоял напротив, смотрел.
И молчание на этот раз было другим.
Ночным.
Слишком личным.
— Ты так смотришь, — не выдержала я, — будто собираешься сказать что-то опасное.
— А если собираюсь?
— Тогда не надо.
— Почему?
— Потому что ночь, ребенок наконец уснул, я в твоем доме, в твоей футболке не стою только чудом, и если ты сейчас скажешь что-нибудь… я могу отреагировать не как разумный человек.
Матвей медленно выдохнул.
— В моей футболке?
— Это была метафора, не цепляйся.
— Жаль. Мне понравилось.
Я прикрыла глаза ладонью.
— Ты невыносим.
— Я знаю.
— И пользуешься этим.
— Уже да.
— Бессовестный.
— Только с тобой.
Вот ведь.
Вот как с ним спорить?
Никак.
Особенно ночью. Особенно в полутемной кухне. Особенно когда он стоит босиком на холодном полу и смотрит так, будто мы оба уже давно перестали притворяться.
— Матвей, — тихо сказала я. — Не надо.
Он сделал шаг ближе.
— Почему?
— Потому что если сейчас ты меня поцелуешь, я не остановлюсь.
— А если я не хочу, чтобы ты останавливалась?
Сердце ударило так, что я почти физически это почувствовала.
— У тебя дочь болеет за стенкой, — прошептала я.
— Я помню.
— А я пытаюсь тоже помнить.
— И как, помогает?
— Нет.
Он подошел вплотную.
Ладонь поднялась к моему лицу.
Коснулась виска.
Заправила волосы за ухо.
Так медленно, что у меня поджались пальцы ног.
— Ты красивая, когда стараешься быть сильной, — сказал он. — И еще красивее, когда у тебя это не получается.
Я закрыла глаза.
Все.
Конец моему благоразумию.
— Это ужасно нечестный прием, — пробормотала я.
— Согласен.
— Тогда почему…
— Потому что я слишком давно хочу тебя поцеловать не между ссорами и не на бегу.
И поцеловал.
Медленно.
Словно спрашивая.
Но у меня уже не осталось ни одного ответа, кроме встречного движения.
Я обняла его за шею.
Он прижал меня к себе так, будто держал не женщину, а что-то, чего боялся лишиться даже на секунду.
Поцелуй был глубоким, теплым, ночным до мурашек.
Совсем не похожим на прошлые.
В нем не было вспышки.
Только медленное признание в том, что мы оба уже слишком далеко зашли.
Его ладонь легла мне на спину, потом ниже, удерживая, а не подталкивая. И от этого контроля, оттого, как бережно и в то же время властно он держал меня, у
