И неудачные. Женщина оказалась не готова к ребенку, к моей жизни, к ответственности. Лиза к ней потянулась. Потом та исчезла. И да — это было тяжело.
Я молчала.
— С тех пор я никого не подпускал близко к дому, — продолжил он. — И уж точно не к дочери.
— А меня подпустил.
Он сделал шаг ко мне.
— Да.
— Почему?
Серые глаза не дрогнули.
— Потому что с тобой у меня с самого начала не получилось держать дистанцию.
Господи.
Ну почему он говорит такие вещи именно тогда, когда разуму и так тяжело держаться?
— Это плохая причина, — прошептала я.
— Знаю.
— Особенно когда рядом ребенок.
— Знаю.
— Тогда почему ты продолжаешь?
Он подошел еще ближе.
Остановился в полуметре.
— Потому что, если сейчас отступлю, это будет не забота о Лизе. Это будет трусость.
Я встала.
Не специально.
Просто не смогла сидеть, когда он смотрел так.
— А если Яна права?
— В чем?
— Если я тоже однажды уйду?
Он долго молчал.
А потом ответил:
— Тогда я переживу это сам. Но не стану заранее отказываться от того, что может быть настоящим, только потому, что боюсь потерь.
Я закрыла глаза.
Вот что с ним делать, а?
Что делать с мужчиной, который умеет быть таким сложным, таким резким, таким невыносимым — и в то же время в самые важные моменты говорит именно то, от чего у тебя внутри все сдается?
— Арина, — тихо сказал он, — я не прошу тебя сейчас ни о чем. Ни решений, ни обещаний. Просто… не убегай только из-за страха.
Я открыла глаза.
И увидела в его лице не давление.
Не ожидание.
А уязвимость, которую он почти ненавидел показывать.
Вот она и добила.
Я шагнула к нему сама.
На этот раз медленно.
Осознанно.
Подняла руку и коснулась его щеки.
— Я не умею не бояться, — призналась честно.
Матвей накрыл мою ладонь своей.
— Я тоже.
— Это ужасное начало.
— Возможно.
— И мне совсем не нравится, что ты действуешь на меня лучше здравого смысла.
Уголок его рта дрогнул.
— Взаимно.
Я улыбнулась.
Слабо.
Почти устало.
— Значит, мы оба пропали.
— Похоже на то.
Он наклонился первым.
Но в этот раз поцелуй был другим.
Не вспышкой.
Не срывом.
Тише. Глубже. Опаснее именно этим — потому что в нем уже не было случайности.
Только выбор.
Мой.
Его.
Наш.
И где-то на краю сознания я понимала: если сейчас не остановлюсь, назад уже не получится.
Беда в том, что я больше не хотела назад.
Глава 11
Первое, что я поняла через два дня после второго поцелуя: работать рядом с Матвеем и делать вид, что между нами ничего не происходит, задача для человека с железной нервной системой.
У меня такой не было.
Потому что он теперь постоянно оказывался рядом в самые неподходящие моменты.
Слишком близко наклонялся над чертежом.
Слишком спокойно говорил:
— Тебе нужен еще один образец?
И я вместо “да” слышала подтекст, которого там, возможно, и не было.
А иногда был.
В этом, собственно, и заключалась проблема.
Мы не обсуждали, что именно происходит. Не давали этому названия. Не устанавливали правил. Просто двигались рядом по опасно тонкому льду, где все уже ясно телу и сердцу, но разум еще делает вид, что это называется “рабочая близость”.
Особенно “рабочей” она казалась вчера, когда Матвей, проходя за моей спиной, положил ладонь мне на талию — всего на секунду, чтобы обойти стремянку в узком проходе.
Секунда.
Всего одна.
А я потом десять минут смотрела в каталог тканей, ничего не видя.
Сегодня к вечеру основные замеры были закончены, палитра для Лизиной комнаты утверждена, а няня увезла девочку в город на занятие по рисованию.
Дом опустел.
Я стояла в будущей библиотеке, записывала пометки про встроенные полки и вдруг услышала за спиной:
— Освободи вечер.
Я обернулась.
Матвей стоял в дверях, одной рукой опираясь о косяк. Спокойный. Собранный. Слишком красивый для человека, который так разговаривает, будто раздает распоряжения вселенной.
— Это приглашение? — уточнила я.
— Да.
— Ужасно сформулированное.
— Знаю.
— И куда же, интересно, я должна освободить вечер?
Он чуть улыбнулся.
— На свидание.
Я застыла.
Не потому, что не ожидала. Наоборот, ожидала слишком.
Просто услышать это вслух оказалось гораздо опаснее.
— Так прямо? — спросила я, складывая карандаш в блокнот.
— А как еще?
— Обычно люди притворяются, что все случайно. “Поужинаем после работы”, “заскочим куда-нибудь”, “надо обсудить проект в непринужденной обстановке”.
— Мне не шестнадцать.
— А жаль. Возможно, тогда в тебе было бы больше романтики.
— В тебе сейчас ее на двоих хватит.
— Не обольщайся.
Он оттолкнулся от двери и подошел ближе.
— Так что?
Я посмотрела на него.
На серые глаза. На спокойный рот. На эту его манеру держаться так, будто ответ уже знает, но все равно ждет его всерьез.
— Это плохая идея, — сказала я.
— Почему?
— Потому что я не уверена, что у нас получится просто поужинать и не сказать друг другу что-нибудь, после чего станет еще сложнее.
— Уже поздно бояться “сложнее”.
— Я не боюсь.
— Врешь.
— Иногда ты раздражаешь меня с первого слова.
— А иногда?
Я вздохнула.
— А иногда — с паузы между ними.
Он рассмеялся.
Негромко. По-настоящему.
И опять у меня в груди что-то опасно смягчилось.
— Семь вечера, — сказал Матвей. — Я заеду.
— Ты все еще думаешь, что я плохо умею отказывать?
— Нет. Я думаю, что ты тоже хочешь пойти.
Я подняла подбородок.
— Самоуверенно.
— Зато правда.
— Иди работай, Громов.
— Это “да”?
— Это “иди”.
— Понял. Значит, “да”.
Я швырнула в него образцом ткани.
Он поймал.
И ушел с таким видом, будто только что выиграл незначительную, но принципиальную войну.
А я осталась стоять посреди библиотеки и думать, что в моем возрасте женщина должна быть уже умнее.
Хотя бы немного.
К семи я, разумеется, опять переоделась трижды.
И, разумеется, ненавидела себя за это.
Но когда Матвей увидел меня в темно-зеленом платье и просто замер на секунду, все моральные страдания окупились.
— Что? — спросила я, закрывая дверь.
— Ничего.
— Это у вас семейное, что ли?
— Просто если я сейчас скажу честно, мы никуда не поедем.
Я почувствовала, как щеки предательски теплеют.
— Ладно. Молчи.
— Уже.
Мы поехали в ресторан в центре — не пафосный, а красивый, камерный, с приглушенным светом, белыми скатертями и музыкой, которую не хотелось выключить через три минуты.
Хороший выбор.
Опасно хороший.
— Ты часто сюда ходишь? — спросила я, когда нам принесли вино.
— Нет.
— Почему именно сюда?
Матвей посмотрел на меня поверх бокала.
— Потому что здесь можно разговаривать.
— А
