говорит: полюбуйтесь, мол, люди добрые, и я не хуже других.
Для деревенских ребятишек Обметь хранит немало тайн. Там, за деревенской чертой, сколько непромеренных омутков, неисследованных бережков манят их к себе! Говорят, там и щуки крупнее, и глуби — дна не достать.
Течет Обметь, петляет меж садов и огородов. Никто из старожилов деревни Жизлово Чаплыгинской волоски Курской губернии не скажет в точности, кто и когда поселился здесь первым. Может, это было лет двести назад, может, все триста.
Невелика деревенька Жизлово — восемьдесят четыре двора, тридцать — на правом берегу, остальные — на левом. Там же, на левом берегу, в полверсте от деревни стоит хуторок Медвежий о шести дворах.
Многие хаты в деревне, будто инвалиды на костылях-подпорках, греют на солнце голые ребра стропил: солома с крыш давно скормлена коровам да лошадям.
Почти в центре деревни стоит бывший помещичий дом. Ему тоже досталось — в феврале четырнадцатого. Усадьбу спалил деревенский батрак Федор Алымов. Дворовые постройки сгорели начисто. Да и от дома остались только кирпичные стены. Уже после Октябрьской революции подлатали его на скорую руку, и здесь разместился сельсовет.
Через пять хат от сельсовета живет его председатель — Макар Васильевич Шорохов, бывший красноармеец, единственный большевик на деревне. Почти год верховодит он сельсоветом, потому как нет в деревне человека справедливее Макара Васильевича.
В помещении бывшего помещичьего дома выделили комнатку для избы-читальни, где полновластным хозяином стал Антон Круглов. Год назад возвратился бывший пулеметчик из Перекопа с лицом, изуродованным шрамом, отчего улыбался Антон только правой стороной лица, левая оставалась неподвижной.
В Жизлове своя маслобойня, школа на два класса, где учит грамоте ребятишек Мария Ивановна Сироткина. Из Курска приехала она в деревню еще в 1909 году, да так и осталась. Худенькая, высокая, с большой косой, аккуратно уложенной колечком на затылке, была Мария Ивановна для маленьких жизловцев не только учительницей, но и доктором, и строгой судьей.
Имеется в деревне и гармонь, которая осталась в наследство от отца Мишке Алымову. Да ее давно не слышно…
На восемьдесят четыре жизловские хаты приходится четыре добротных дома с просторными подворьями, высокими заборами. За их частоколом злые собаки. Давно устоялся густой запах дегтя на гумнах. Дегтем смазывались повозки, конская сбруя, сапоги в расчете на то, что вещи будут служить не один десяток лет.
Прочно обосновались в Жизлове сельские богатеи Илюха Шишлов, Кузьма Анненков, по-уличному Бородавка, Кондрашка Мальцев и поп Федор.
Шел 1921 год. Обезумела в ту весну Обметь от нахлынувшей на нее вольницы. Словно гигантские мускулы, бугрила волны, пенилась, хмельно и дико бросалась на росшие по берегам ракиты, с хрустом заламывала им сучья. И этот праздник полой воды высветлял думы людей, их извечные заботы и тревоги. Нужда уже не казалась такой безысходной. И отходило сердце от долгих зимних холодов и обид.
Ребятишки гуртились у особо опасных мест — крутояров, береговых выбоин, заторов льда, оживленно переговаривались, делали предположения, выбьет ли пробку надвигавшаяся льдина. «Жаль, мимо прошла», — вздыхали пацаны, криком и гамом сопровождая ее до нового затора…
Немало было на берегу Обмети и взрослых. Приковыляла даже деревенская знахарка — бабка Кузьмичиха. Оперевшись на клюку, долго смотрела она в одну точку на свинцово-сумрачные воды. Вот и еще одну зиму перезимовала…
Но не пришли сегодня на берег Обмети Алымовы — Мишка и его сестренки — Фрося, Марийка и Поля. Мишкины друзья, вытягивая шеи, толпились у его хаты, стоявшей недалеко от берега, пытались узнать, в чем дело.
— Мать хворая, — объяснил, опустив голову, Мишка.
Те, потоптавшись, ушли к реке.
Неделю назад, перед самым половодьем, Наталья Евсеевна слегла в постель. Сначала мучило горло — не продохнуть. Она подолгу и надрывно кашляла. Потом пристали к ней незнакомые доселе нутряные боли: жгло в животе, разламывалась поясница.
Мишка с сестренками часами не отходил от постели умиравшей матери. К Алымовым по нескольку раз в день наведывалась бабка Кузьмичиха. Бабка приносила целебные травы, настоянные на самогонке.
— Попей, Евсеевна, авось и полегчает. — Кузьмичиха ставила на скамейку кружку со снадобьем, расхваливала его живительную силу.
Мишка радовался: мать беспрекословно выполняла бабкины советы, строго по ее указанию пила снадобья, надеялась, что дела пойдут на поправку. Одно время казалось, что мать вот-вот встанет, скажет, как раньше бывало: «Залежалась я нонче. Однако же бог смилостивился». Но Наталья Евсеевна по-прежнему не вставала. Ее мертвенно-бледное лицо вытянулось, восковыми казались обескровленные губы. По всему было видно: Наталья Евсеевна доживает последние дни. Ничто уже не помогало ей: ни приторные отвары кореньев, ни святая вода, принесенная Кузьмичихой специально из Коренной пустыни[1].
Кузьмичиха вздыхала, что не успела Евсеевна причаститься, сходить в церковь. Бабке казалось, что все хвори разом обрушились на Наталью Евсеевну потому, что она часто забывала и Николая-угодника, и саму божью матерь. Да где ей, бедной, обо всех упомнить, если с утра и до ночи была как заводная.
Радоваться бы Евсеевне, вон и Мишка подрос, как-никак четырнадцатый год пошел, его куда ни пошли: и косить может, и пахать привык. И дочки за дело берутся. Как ни тяжело было, а Фроська с Мишкой два класса закончили, хоть они-то увидят свет. Через два годика и Полю в школу провожать.
— Смотрите, Мишку слушайтесь, — завещала мать. — Ты, Фрося, за Белкой присматривай, растелиться должна скоро. Смотрите не продайте. Если благополучно растелится, то телка месяца три-четыре можно подержать, а там на базар отведете. Одежонку хоть какую-то справите. И Ворона поберегите, без лошади вам как без рук.
Мишка все надеялся, что матери станет легче, что стоит раздобыть шиповник, отваром которого советовала полоскать горло Кузьмичиха, как пройдут все хвори у матери. Он обегал всю деревню — шиповника ни у кого не было.
Молчала мать. Жестом руки она давала понять, что ни к чему все это. Она отрывала от подушки голову, что-то шептала, в бессилии опускала ее назад.
2
Мишка со страхом смотрел на похорошевшее, спокойное лицо матери при свете начавшегося утра. Он соскочил с печки, кинулся к постели матери. Ее холодная, отвердевшая рука испугала его. Он выбежал из хаты без шапки, помчался к Кузьмичихе. Пока бабка собиралась, он стоял у крыльца, размазывая рукавом слезы, вздрагивал всем телом.
Кузьмичиха заохала, запричитала, как маленького, взяла Мишку за руку, повела домой.
— Так ничего и не сказывала перед смертью? — допытывалась Кузьмичиха.
— Ночью померла. Спали мы.
— Ох-хо-хо, — завздыхала бабка.
Когда вошли в хату, Кузьмичиха заголосила, запричитала:
— И на ко-го же ты их по-ки-ну-ла, сиро-ти-нуш-ки вы мои
