крови-нуш-ки род-нень-ка-и-и.
Узнав о горе, к Алымовым прибежала соседка тетка Степанида. Почувствовав подмогу, вновь заголосила Кузьмичиха.
К Алымовым потихоньку стали собираться люди, и к вечеру набралась полная хата. Охали, ахали, крестились. «Как же без матери будут сироты-то?»
Наталья Евсеевна лежала на широкой скамейке как живая.
Нет, не собиралась умирать Евсеевна, даже не припасла себе на гроб, как иные бабки, белое покрывало. Спасибо Кузьмичихе — свое отдала.
Наряжала Кузьмичиха покойницу молча.
Мишка вспомнил, что у матери где-то в сундуке были белая в горошек кофта, которую она надевала в церковь по большим праздникам, черная юбка в сборку, новые, ни разу не надеванные лапти.
Кузьмичихе помогала Степанида. Юбку они надели быстро, дольше возились, с кофтой. Застывшее и потому непослушное тело будто не хотело принимать этот давно забытый наряд.
Гроб сделал сосед Василий Петрович Сидоров, помог внести в хату.
Фроська заглянула внутрь, потрогала рукой доски. Ей не хотелось верить, что приготовлен гроб для матери, он существовал в ее сознании отдельно от матери, сам по себе, как громоздкая и ненужная вещь.
— Что это, Флось? — Поля непонимающе смотрела на гроб.
— Это для нашей мамки.
Бабка шмыгала носом, перебирала стружку. Выбирала помягче, устилая ими дно.
Покойницу положили в гроб. Кузьмичиха зажгла лампадку. Огонек с горошину еле теплился в плошке, не в силах справиться с темнотой, чах на глазах, потом и вовсе потух. Бабке снова пришлось зажигать.
Поздно вечером по просьбе Кузьмичихи к Алымовым пришла бабка Макариха. Кузьмичиха уговорила ее писать псалтырь по покойнице.
— Кажний божий день кличут, — призналась она Кузьмичихе.
Макариха не хотела идти, нездоровилось ей, да вот сирот пожалела, как-то неудобно было отказать.
Цепким взглядом бабка пошарила по лавкам: ни блюд, ни чугунков. «Что теперь заплатят? И ужин, поди, не варили».
У других Макарихе было куда сытней. Как за попом приезжали, а тут на своих двоих пришлось топать.
— Темно, ничего не вижу, — пожаловалась Макариха.
Мишка сбегал за коптилкой к соседу.
Читала Макариха вяло, не нараспев, как обычно, делала пропуски в священном писании. «Упокой, господи, душу усопшую… У еликом житии человек согрешил словом, делом, помышлением. Ты же, господи, прости ее и помилуй, от вечной муки избави. Яко благ человека любит, и нас помилуй…»
3
Хоронили Наталью Евсеевну на третий день после кончины. Гроб на несколько минут установили во дворе для тех, кто не успел проститься. Да и порядок того требовал.
— Отмучилась, бедняга.
— Смотри, как живая, — хныкали потерянно бабы, отходя от гроба.
Напрасно Кузьмичиха ждала попа. Уже по пути на кладбище она увидела, как на том берегу Обмети, отрезанный от своих прихожан полой водой, топтался поп Федор, как тыкал палкой в спины льдин, так и не решаясь ступить на них. И будто очищая совесть перед Евсеевной, святой отец бросил несколько комков земли вслед удалявшейся процессии.
Обхватив двумя руками дубовый крест, нес его на плече Фома-объездчик. Следом, сгорбленный под тяжестью гробовой крышки, плелся дед Артамон.
Первую остановку сделали у хаты бабки Агафьи. Так и не пришла она к Алымовым попрощаться с покойницей, всю неделю провалялась на печке, замучила ее лихорадка.
Агафья подошла к гробу. Концом платка бабка вытирала заплаканные глаза.
— Жди, Евсеевна, скоро и я рядышком с тобой ляжу, — перекрестилась Агафья.
Когда покойницу проносили мимо дома Анненковых, Бородавка с Авдотьихой не подошли к гробу, стояли поодаль. Слез они не пускали, но крестились, как и другие мужики и бабы, и для приличия бросили по глудке земли.
По-своему переживали они смерть Евсеевны: она нужна была им живой. Алымовы задолжали Анненковым пуд муки, и теперь, глядя на удалявшуюся процессию, Авдотьиха с Кузьмой обдумывали, как вернуть свое добро…
— Э-хе-хе-хе, — перекрестился Бородавка. — Позанимают, а потом умирать..
Процессия приближалась к кладбищу…
Вечерело. Холодно и неуютно в опустевшей хате. Мишка принес дров, Кузьмичиха (она осталась ночевать у Алымовых) поставила в печь чугунок картошки. Вскоре вода забулькала, от печки потянуло теплом.
— Ну что, мужик? — Кузьмичиха положила руку на Мишкино плечо. — О-хо-хо, — вздохнула бабка, направляясь стелить постель девчонкам.
— Бабушка, а вы с нами спать будете? — жалобно спросила Марийка.
— С вами, а то как жа, голубушки.
Они окружили бабку, каждая норовила прижаться к ее теплым рукам.
Мишка лег на печи. Слышал, как что-то приговаривала Кузьмичиха, баюкая девчонок, как скребся в окно шальной весенний ветер, шарил по пустому двору, выметая оброненную солому. Уснул он под утро неспокойным сном и вскоре вскочил испуганно от бабкиного прикосновения.
— Вставай, Миша. Ты теперь им за отца и за мать. Печку я растопила, картошка варится. Управляйся со скотиной, а я домой пошла.
Поднявшись на пригорок, Кузьмичиха оглянулась. Хата Алымовых стояла притихшей и темной, будто горе накрыло черным крылом не только ребятишек, но и старый сруб, крышу, покосившийся плетень. Во дворе мелькнула Мишкина рубаха, и Кузьмичиха медленно побрела к своей хате, вслух рассуждая о нелегкой сиротской доле, о несправедливости судьбы.
4
Мишка напоил Белку и Ворона, положил в ясли солому, вернулся в хату. Девчонки уже проснулись, с печки доносился их жалобный плач. Поля, еще до конца не осознав случившееся, громко звала мать. Отдернув в сторону печную занавеску, посмотрела на кровать, но там никого не было, перевела взгляд на дверь:
— Мама, ма-ма!
— Нету у нас, Поль, больше мамки. — Мишка до боли кусал губы, готовый сам расплакаться. Он помог слезть с печки младшенькой, спустил на руках Марийку, потом Фроську.
Вот и остались Алымовы одни. Четыре года назад, возвратясь из ссылки и не прожив даже двух месяцев, скончался отец.
…Беда случилась в 1914 году. В то лето Федор Матвеевич работал у фон Рамма — жизловского богатея-помещика. Мишка помнил, как отец приходил иногда домой с разбитым в кровь лицом, в разорванной рубахе.
— За что же он тебя так, Федь? — спрашивала Наталья Евсеевна.
— Да зубок в граблях сломал.
— О-хо-хо-хо, — вздыхала она. — Докудова терпеть издевательства? Ты бы, Федь, пожаловался.
— А кому жаловаться?
Однажды ночью Федор Матвеевич ушел из дома. Под утро Алымовых разбудили неистовые крики на улице:
— Пожар, пожар!
На второй день к Алымовым нагрянули жандармы.
Отца они нашли через пять дней и отправили в тюрьму, а потом — в ссылку…
Ах, папаня ты, папаня! И подсказать-то, как жить, некому.
Девчонки уселись за стол, пригорюнились.
Мишка долго ходил по хате. Он и сам пока не знал, что делать. Хата в подпорках, того и гляди завалится. И окна вон покосились.
За материнской спиной Мишка не всегда замечал, как готовились
