рассматривать пучки целебных трав. Чего только тут нет у бабушки! Многие больные жизловцы к ней ходят. Одному от живота даст, другому от кашля. Даже уполномоченному Петру Михайловичу давала. «Кажется, зверобой», — вспомнила Фроська. Все почему-то просят этот самый зверобой. Даже поп Федор. Значит, и батюшки хворают. А ведь на нем сто одежек. Одна ряса до пят, а под ней еще одна. Сколько платьев можно нашить!
Удивляются сестры: целыми днями Федор рядом с ликами святых, вроде бы свой им, а вот поди ж ты, ничем не помогли, отвернулись от него. Он к бабушке и пришел. Все жаловался: и в боку у него колет, и грудь болит так, что не продохнуть. А еще батюшкой называется.
А сколько у бабушки тут крапивы! Листья скрючились, жесткими стали, но тоже крепко за стебли держатся. Потрогала листик Марийка и сразу пальчик отдернула — кусается.
Крапиву бабушка хранила отдельно, словно боялась, что смешаются запахи. Целую стену под нее отвела. Зачем столько, кто ж ее сухую будет есть?
Сколько в сарае разных запахов! А вот пахучей чебреца нет. Весь сарай им пропах. Один пучок сестры захватили с собой, пускай бабушка чай вскипятит.
Кузьмичиха не заругалась на девчонок, самовар поставила. Самовар у нее старенький-престаренький, с двумя заплатками металлическими на боках. Кипяток из него не такой, как из чугунка. Из того мутный, от супа, видно. Но не каждый же день самовар ставить. Распаяться может. Да и сахара где набраться?
Кузьмичиха вставила трубу в самовар, чтоб дым по ней в печку шел.
Заваривать кипяток бабка не спешила, секреты какие-то знала. Раскалится самовар, вдоволь набулькается, и только тогда кладет в него заварку. Прокипеть давала, чтобы духом кипяток пропитался. Дровишки она уже не подкладывала, угольки только ворошила. Значит, так надо.
А сестры уже кружки на столе расставили, ждали, когда бабка в сундук полезет за сахаром.
В сундуке свои запахи. В маленьком ящичке хранились всякие, пуговицы, клубки пряжи, лоскутки ткани, вязальные спицы, старые квитанции. На самом дне Кузьмичиха прятала маленький пожелтевший листок, в котором говорилось о том, что ее сын Аким пропал без вести в войну с германцами.
Как-то раз Кузьмичиха забыла закрыть сундук, в церковь спешила. Вот уж насмотрелись девчонки на бабушкино добро, даже до дна добрались. Нашли иголку, ту самую, что давала бабка мешки чинить. А еще в уголке приметили тоненькую книжечку. Обложка на ней большим крестом перечеркнута. Названия у нее никакого нет. Раскрыли ту самую книжечку, может, что интересное нарисовано. На каждой страничке тоже по крестику, а под ними всего два слова: «за здравие» и «за упокой». И так с первого до последнего листика. Зачем бабушке такая книжечка?
Там, где о здравии говорилось, Фроська прочитала свое имя. Тут были записаны и Марийка с Полей, и Мишка.
На втором листе имен больше. «На-та-лия», — прочитала Фроська. Сестер позвала:
— Гляньте, мама записана. Во, и отец тут.
Дальше шли незнакомые Василий, Сергей, Аким, Серафима, Иван… Имена выведены от руки, буквы в строчках держались нетвердо, падали то вправо, то влево…
Наконец бабка направилась к сундуку. Достала из него узелок с сахаром. Тощий стал узелок, с фунт, а то и меньше в нем осталось.
Сестры чинно уселись за стол. Марийка поближе к самовару, Фроська притулилась с краю скамейки.
Бабка прошла в святой угол. За стол она пока не садилась. Положила узелок, обвела девчонок глазами. Сейчас начнется самое интересное. Бабка расколола кусок на мелкие дольки, и девчонки завороженно смотрели, кому какая достанется. Но Кузьмичиха делила поровну. Правда, Поле кроме кусочка положила еще и довесок. Никто не стал спорить, Поля ведь самая маленькая в семье.
Но вот отбулькал кипяток в самоваре. Бабка наполнила кружки. Запахло летом, солнцем, земляникой. Заваренный чебрецом кипяток был зеленоватым, пускал парок.
Поля заглянула в свою кружку. Непонятно девчонке, откуда такой запах, ведь заварка осталась в самоваре.
Кузьмичиха подносила ко рту кружку осторожно. Сахар она почти не кусала. Девчонки знали, что остаток своего сахара она отдаст кому-то из них. Вот и смотрели ей в рот, удивлялись, как же она может кружку чая выпить и сахар почти весь оставить.
Фроська отколола от своего кусочка ползернышка, отправила в рот. Отправила и сразу потеряла. Стала искать его зубами. Такой маленький, что не найдешь сразу.
Как и Кузьмичиха, Мишка сначала пил без сахара. Пробу снимал, причмокивал губами. Ну и чаек! Умеет все-таки бабушка чай готовить, за уши не оттянешь.
Марийка, глядя на старших, тоже приберегала свой кусочек, одно зернышко на два глотка растягивала. Как ни экономила, всего на полкружки хватило.
У Фроськи сахара уже нет. А без него кипяток все-таки невкусный.
Девчонки поставили на стол кружки, посматривали на бабку, откроет ли она вновь свой заветный сундучок.
— Попили, родимые?
— Ага, ба.
— А я свой ишо нет.
— Так ты ж без зубов.
Все засмеялись.
Бабка встала со скамейки, нехотя поплелась к сундуку. Вытащила кусок побольше, приговаривала:
— Пейте, родимые, чай ить не каждый день, до поста теперь ждите.
Бабка опять уселась на свое место, разделила кусок. Отхлебнув чая, прикрыла глаза.
— Филипп мой, покойник, царство ему небесное, — перекрестилась Кузьмичиха, — один по самовару выпивал.
— Целый самовар? — округлила глаза Фроська.
— Целый, целый, внученька.
— А сахара сколько?
— Один кусочек.
Мишка улыбался, глядя на сестер, как они удивляются.
— Мой Филипп ишо что, — продолжала бабка, отхлебнув из кружки. — А вот Никишка Харламов ведро картошки съедал за один присест.
— А кто это такой?
— Да вы его не помните. Давно помер.
— Ну и живот у него был. Наверное, как бочка.
— Потому Никишка и подковы разгибал.
Слушая бабку, девчонки раскраснелись. Даже про сахар забыли.
Одна Поля не встревала в разговор. Доев свой кусочек, засунула в рот Фроськин сахар и приноравливалась к Мишкиному.
Фроська спохватилась поздно. Стукнув Полю ложкой по лбу, она была готова расплакаться. Но общий смех заставил и ее улыбнуться.
Кузьмичиха отколола от своего кусочка, подала Фроське. Погладила Полю по головке, опять налила кружки.
Долго они сидели за столом. Мишка, прильнув к окну, на улицу посмотрел. Стояла ясная морозная ночь. Все в звездах: сугробы снега, деревья под окном, небо. И ни Мишке, ни сестрам, ни Кузьмичихе было невдомек, что как раз в это время за полверсты от хаты Алымовых — в сельсовете — Макар Васильевич и Николаев сочиняли небывалое доселе прошение в губком.
Долго не было никаких известий из губернии. Всякое думалось. Может, там и не получили письмо? А если и получили,
