о том, что вчера мужчина с серыми глазами сказал:
“Ради вас я бы постарался сильнее.”
Проблема была в одном.
Я ему почему-то поверила.
Глава 5
К дому я подъехала в половине одиннадцатого. Солнце наконец-то вспомнило, что существует, и добросовестно заливало светом сосны, каменную дорожку и сам особняк, который днем выглядел еще красивее — и еще безжизненнее.
Так бывает с дорогими домами, в которых пока никто не посмел жить по-настоящему. Все на месте, все со вкусом, все выверено — а души нет. Как у музейной экспозиции под названием «Здесь предположительно должны быть счастливы».
Я вышла из машины, достала сумку, папку с образцами, планшет, рулетку и уже собиралась идти к двери, как она распахнулась сама.
На крыльце стояла Лиза.
Вчерашняя пижамная принцесса сегодня выглядела иначе: джинсовый сарафан, белая футболка, хвост на макушке и выражение лица человека, которому поручили важное государственное дело.
— Ты опоздала на четыре минуты, — сообщила она, щурясь на солнце.
Я посмотрела на часы.
— Серьезно? Уже считаешь?
— Конечно. Папа говорит, время — это уважение.
Я хмыкнула.
— Учитывая, кто твой папа, не удивлена. Но я приехала не на казнь, а на творческую встречу.
— Это одно и то же, — важно сказала Лиза. — Когда папа рядом.
Я не выдержала и рассмеялась.
— А ты опасная девочка.
— Мне все так говорят.
— Тогда мы сработаемся.
Она кивнула и посторонилась.
— Проходи. Я уже все подготовила.
Ох.
Вот это было многообещающе.
В холле пахло кофе, деревом и чем-то сладким — кажется, выпечкой. Матвей стоял на кухне, разговаривая по телефону, и при виде меня только коротко кивнул. На нем была темная футболка и домашние, черт бы их побрал, брюки. Ничего криминального. Но почему-то именно в таком виде он выглядел опаснее всего. Менее официальным. Более живым. Более мужчиной, чем функцией.
Я сердито отвела взгляд.
Нет.
Не сегодня.
У меня важная миссия — завоевать доверие маленькой блондинки с лисами и составить комнату мечты.
— Доброе утро, — сказала я.
Матвей отключился и убрал телефон в карман.
— Для кого как.
— У тебя опять все человечество виновато? — поинтересовалась Лиза.
Он посмотрел на дочь с тяжелым спокойствием.
— Нет. Только подрядчик, который сорвал сроки.
— Значит, обычный вторник, — резюмировала она.
Я кашлянула, пряча улыбку.
— Простите, что вмешиваюсь, но мне кажется, в этой семье уже поздно что-то скрывать.
Матвей посмотрел на меня.
Слишком внимательно.
— Кофе будете?
— Буду, — ответила раньше, чем успела включить защитную колкость.
— Уже налила, — торжествующе сообщила Лиза. — Я знала, что ты нормальная.
— Что ж, значит, мое досье улучшается.
— Пока да, — кивнула она. — Но все зависит от комнаты.
Матвей поставил передо мной чашку.
— Сочувствую, Арина. Вас сейчас будут тестировать строже, чем меня на переговорах с инвесторами.
— Я готова, — сказала я и подмигнула Лизе. — Где наш штаб?
— Наверху!
Она схватила меня за руку и потащила к лестнице так уверенно, будто я давно была частью ее мира.
Я успела бросить через плечо:
— Если через час я не спущусь, знайте — меня захватили.
— Я слышу, — сухо ответил Матвей.
— И ничего не предпримешь?
— Пока нет. Мне интересно, кто кого.
Лиза фыркнула.
— Конечно, я.
И это прозвучало с такой спокойной убежденностью, что я мысленно согласилась.
В ее комнате действительно был организован штаб.
На полу лежал большой лист ватмана, цветные карандаши, наклейки, старые журналы, какие-то кусочки ткани, два каталога мебели и даже коробка с блестками, которые я заметила слишком поздно, чтобы успеть испугаться заранее.
— Впечатляет, — сказала я, присаживаясь на ковер.
— Я старалась, — серьезно ответила Лиза и села напротив. — Папа сказал, чтобы я не переусердствовала, но я не поняла, что это значит.
— Это значит, что ты его не послушала.
— Да.
— Правильно сделала.
Глаза у нее загорелись.
— Я знала, что ты хорошая.
— Не спеши, — предупредила я. — У меня бывают и темные стороны.
— У папы тоже.
— У твоего папы их целый архитектурный ансамбль.
Лиза снова прыснула.
— Так. Теперь главное. Какая она — твоя идеальная комната?
Она моментально посерьезнела.
— Не как в мультиках.
— Уже интересно. Почему?
— Потому что взрослые думают, что девочки любят только розовое, единорогов и вот это все. А я не люблю.
— Что любишь?
— Чтобы было похоже на лес. Но не страшный. И чтобы можно было прятаться. И читать. И рисовать. И чтобы если грустно, там становилось не так грустно.
Последнюю фразу она сказала тише.
Я почувствовала, как внутри что-то сжалось.
— Это очень хорошее пожелание, — ответила я так же тихо. — Значит, будем делать комнату, в которой можно дышать.
— И чтобы не как у всех.
— Это вообще мое профессиональное кредо.
Мы проговорили почти час.
Я узнала, что Лиза любит темно-зеленый, лис, книги про приключения, дождь за окном, гирлянды, тайники, рисовать на полу и ненавидит:
— слишком яркий свет,
— глянцевую мебель,
— “девочковые глупости”,
— балет,
— когда взрослые сюсюкают,
— и людей, которые переставляют ее вещи без спроса.
— Последнее важно, — сказала я, делая пометку. — Это про папу?
Она тяжело вздохнула.
— Иногда.
— Ясно.
— Но не потому, что он плохой, — быстро добавила Лиза. — Просто он думает, что если все правильно лежит, то ничего плохого не случится.
Я медленно подняла глаза.
Господи.
Дети видят все.
— А ты как думаешь? — осторожно спросила я.
— Я думаю, плохое все равно случается, — просто сказала она. — Даже если очень стараться.
Я сглотнула.
На секунду в комнате стало слишком тихо.
— Поэтому и нужна комната, где можно потом прятаться и приходить в себя, — добавила я.
Лиза посмотрела на меня долгим взрослым взглядом.
— Ты тоже так делаешь?
— Иногда.
— И тебе помогает?
— Иногда да.
— Тогда ладно. Будем делать.
Мы как раз принялись вырезать из журнала картинки с мягкими креслами, когда в дверях показался Матвей.
— Вы живы?
— Пап, не мешай, — отмахнулась Лиза. — У нас дизайнерская магия.
— Вижу.
Он вошел в комнату, остановился у стены и скрестил руки на груди. Взгляд его скользнул по ватману, по моим записям, по дочери, которая азартно клеила что-то криво-косо, и задержался на мне.
И вот тут случилось что-то странное.
Я вдруг увидела себя его глазами.
Сижу на полу, в деловой одежде, с закатанными рукавами, с клеем на пальцах и блесткой где-то на щеке, обсуждаю с его дочерью важность тайников и уютных углов.
Почему-то от этого стало жарко.
— Что? — спросила я, не выдержав.
— Ничего.
— У тебя вот это “ничего” на лице обычно означает целую речь.
— Просто пытаюсь понять, как вам удалось за сорок минут стать соучастницами.
Лиза гордо вскинула подбородок.
— Потому что Арина не говорит
