рукой.
– Да, что там говорить. Света нет три года. Все три года обещают провести кабель, починить трансформатор. За сельсоветом стоит генератор, свет вырабатывает. А кому? Какие такие важные здания? Сельсовет, эту развалюху-клуб, дома местной знати? У них, значит, всё, а у нас? За эти годы опустело село. Кто мог, разбежался. Какой дурак будет жить без телевизора, стиральной машины? Вот и осталась в селе одна пьянь, пенсионеры да Зинка-кобыла.
От упоминания «Зинки-кобылы» серьёзность темы словно испарилась. Народ покатился со смеху. В зале Зинки не было. Это Андрюша знал точно. Она и не собиралась присутствовать на этом «балагане», как окрестила она собрание.
– Народ пьёт. А вы это поощряете. Кто разрешил спиртом торговать в селе? Двадцать рублей бутылка. Двадцать рублей! Это же надо! Чистый технический спирт. Только за год двенадцать человек от него умерло. А вы где, господин глава поселковой администрации?
Бабы вскочили и начали орать, каждая о своём. Некоторые встали со своих мест и вплотную подошли к президиуму, располагавшемуся на подобии сцены, наспех сколоченной из старых досок и гнилых балок. Сцена сантиметров на двадцать возвышалась над полом, и до президиума можно было добраться в два счёта. Первые ряды возмущённых сельчан именно это и хотели сделать – подойти к президиуму на расстояние вытянутой руки.
Антон с Андрюшей замерли. Они даже не пытались протестовать или каким-то образом защититься. Оба мысленно приготовились к тому, что «могут и побить, сволочи».
Начальство спас участковый. Он вбежал в зал, выхватил из кобуры пистолет и заорал: «Стоять!»
Народ колыхнулся было назад, но только на одну секунду. И тогда участковый выстрелил в потолок.
Народ в зале оторопел, бабы с визгом разбежались по своим местам. «Последний патрон», – подумали члены президиума и посмотрели друг на друга, бледные и взволнованные.
– Стоять! – всё ещё орал участковый, пьяная рожа его светилась в свете тусклой лампочки, работающей от дизеля. – Постреляю всех, но обеспечу порядок!
Сидоров и не собирался уходить из-за трибуны. Он улыбнулся и сказал участковому:
– Спасибо, гражданин участковый, за наведение порядка. Я продолжу.
Участковый растерялся. То, что патронов в обойме больше не было, он помнил. Сделав солидное лицо, чтобы не раскусили, он вдруг ответил:
– Хорошо, Костяныч, продолжай своё выступление в поддержку Медведева Дмитрия Анатольевича. Наш человек – президент.
И сел в передний ряд для острастки остальных. Сидоров-Костяныч приободрился.
– Предлагаю не поддерживать выдвижение Медведева Дмитрия Анатольевича на пост президента Российской Федерации. Жизнь у нас собачья. Власть ворует. Никому до нас дела нет. Это протест против собачьей нашей жизни. Прошу селян поддержать меня и проголосовать против выдвижения.
– Да как же так! – заорал Антон. – Вы что, с ума сошли? Меня с работы выгонят.
– Это тебя выгонят, а нас выгонять некуда. Скоро сдохнем.
Такого поворота событий не ожидал никто. Андрюша тоже открыл рот, хотя в душе он сочувствовал населению. Плохо людям живётся. Антон побледнел и сел за стол, обхватив голову руками. Голосование «против» означало фактически крах его работы, а без своей должности ему в селе не выжить. Народ загудел и загудел неодобрительно. То с одной стороны, то с другой раздавались голоса в осуждение Сидорова.
– Ну, ты это зря, Костяным, – крикнула одна бабёнка в цигейковом полушубке. – Медведев он ничего, симпатичный. Надо его в президенты.
– Конечно, пусть будет. При чём тут Медведев? Губернатор – вор!
– Не надо Костяныча слушать. Он всех критикует, а у меня курицу спёр намедни!
– Какая курица, Лариса? Отродясь курей твоих не видел. На какой хрен они мне нужны, твои куры? Я же о другом, друзья. Разве вы не видите, что в стране творится? Одна говорильня. Один пришёл – наговорил, второй, третий. Да сколько можно?! Посмотрите вокруг себя! Как мы живём. Где живём…
В переднем ряду вскочила женщина, да так бойко, что участковый от испуга подпрыгнул на месте и вытащил из кобуры пистолет с пустой обоймой. Чтоб боялись. Сельчане рассмеялись.
– Сиди, вояка, – одёрнула участкового женщина.
Она была обыкновенная. Такая же, как все. Чёрное полупальто, туго завязанный платок, резиновые сапоги. Она повернулась к залу и закричала:
– Чего на неё смотреть, на нашу жизнь?! Сами её и делали. Медведев – Шмедведев, Путин – Шмутин. Они, что, к нам в Полуполёвку приедут? У них, чай, свой дом и свой карман есть. Сами-то мы что?
Она вдруг развернулась к трибуне, махнула рукой и села. В тишине, установившейся в зале, послышалось продолжение короткой речи.
– Используют они нас, как резиновые изделия № 2. Отработал и бросил. Им надо, они и вспомнили. Десять лет собраний не проводили. Выборы пройдут, и опять забудут на десять лет. Только через десять лет в Полуполёвке никого уже не останется. Подохнут все, – сказала женщина, а затем крикнула: «Так нам и надо! И правильно делают».
Мужик с уголовной физиономией не выдержал накала страстей. Андрюша искоса наблюдал за ним. Тот сидел и ворочался на сиденье, как на горячей сковородке, – так ему хотелось высказаться. Пауза дала ему шанс. Он встал, улыбнулся, обнажив жёлтые от никотина зубы с двумя стальными фиксами в верхнем ряду.
– Медведев – наш пацан. Не трогайте его. Наш парень. Блатные против власти не пойдут. Блатные власть уважают. Блатные мусоров не любят. Против мусоров любой здравый пацан пойдёт.
При этих словах участковый поднялся с места.
– Чего разошёлся, «Мокрый», или тебе пятнадцать суток выписать? Ты это чего?
– Не гони пургу, начальник. Не при Сталине. Демократия в стране, может, слышал? – ехидно сказал он и сощурился в улыбке. – Базара нет. За идею я «страдану», не в первый раз.
Сказал и сел. Участковый сделал страшные глаза, поводил ими по залу и, не найдя слов, грузно опустился на сиденье.
Гул голосов в который раз накрыл зал. Люди говорили друг с другом вполголоса. Одни горячо спорили, другие безразлично смотрели на них. Антон понял, что не всё ещё потеряно. Чаши весов уравновесились, он встал из-за стола и бросил в бой «тяжёлую артиллерию». Бросил и пожалел об этом. Едва он предоставил слово Андрюше, как зал, протестуя, загудел. Андрюша хотел было встать и выйти к трибуне, но понял всю бессмысленность затеи. Он не собирался выступать. Так, два слова в прениях. Для галочки. Общаться с массой он не умел и не знал законов толпы, а главное, никогда не стремился этому учиться. Есть власть, пусть она и работает с народом. Тем более последнее время всё чаще чиновники всех мастей показывают зубы. Разгоняют демонстрации, сажают непокорных. Какое ему дело до толпы, когда ментов
