«Налей ещё для храбрости, трупов боюсь до смерти. Да водички дай запить, в груди жжёт». А сам стакан опять пододвигаю к банке. Не пожалел мусор. На радостях плеснул ещё полстакана и графин с водой отдал. Я опять, ух-х, водички из графина, ах-х!
«Готов, – говорю, – командир, веди в морг на опознание. Пока глаз может глядеть». Он меня под белы рученьки – и в морг. Заходим. Братва, я думал: ничего уже не боюсь, а как сняли они покрывало с трупа, я чуть не упал. Труп весь в белых огромных червях. Эти черви, черти, ползают, в глаза уже залезли. Я ору: нет, не возьму на себя труп, и не уговаривайте! Они сами в шоке, как ломанулись из морга, бегом…. Меня за наручники тянут, сами все зеленые, одного прямо тут же и вырвало. Я устоял. Стою, хоть и бледный с виду, а держусь, думаю о хорошем, что ещё много спирта осталось у мента в банке.
Следователь очухался и говорит: «Как же так, Слепой? Что же делать-то теперь?» Я в ответ: «Что, у вас трупов мало что ли? Давай другого, только не утопленника». «Хорошо, говорит. Согласен. Пойдём это дело обмоем».
Вернулись мы в отдел. Мусора сами не прочь по спиртику пройтись. Притащили закуски, а я уже не могу. Развезло меня, один глаз ослеп от жизни, другой от спирта. Мусор глянул на меня и говорит: «Спи, Слепой, здесь, в кабинете. Матрас у меня есть, а везти тебя в ИВС в таком виде нельзя. Не примут».
Приковал он меня за одну руку к трубе наручниками, и я завалился на матрас спать. Утром опять по полстакана спирта и за работу. Привозят на труп. На пустыре мужик лежит удавленный. У меня метр с кепкой, у него метр девяносто, не меньше. «Как, – говорит следователь, – согласен взять?» Я говорю: «Это другое дело. Труп как труп. Согласен». Он опять меня в кабинет, и до вечера всё оформили. Ну, конечно, буханули. Опять я уснул у него на полу. Он рядом на диване. Я говорю: «Ну, чего ты наручники не снимешь с меня? Я же не убегу». Он: «Ну, парень, ты шустрый, всю жизнь по тюрьмам, кто тебя знает».
На следующее утро подробный инструктаж. Всё научили, как говорить, что делать. Только слушаю и удивляюсь. Они говорят: я подошел сзади и задушил. Я молчу. Сам думаю: как я мог его задушить, если не достать мне его до шеи? Край, до яиц.
Зеки расхохотались.
– Зачем же ты взял на себя? – спросил один и подсел поближе. – Это же десятка голимая.
– Не гони. Всё в порядке. Три дня пил. Допили мы со следователем и теми, кто приходил к нам, бутыль спирта. Он звонит в прокуратуру. Пришли прокурорские. Баба и мужик. Все в синем, при погонах, слушают мой бред и смеются. Досмеялись и говорят мусору: «Ещё одного такого бомжа подсунешь – уволим тебя».
Следак психанул, орёт: «За такую зарплату сами убийц ищите!» Все начали орать, а я доволен. Через месяц был уже на зоне. Вот так.
– Горбачев, – в дверь камеры постучали, – готовься на выход по сезону.
Все сидящие недоумённо посмотрели вокруг.
– А кто у нас Горбачёв? – воскликнул Чел.
– Я, – Слепой встал и молча надел лепень с биркой. На бирке белым по черному значилось: Горбачёв Н.
– Ну, ты даешь, Слепой. Ну, и фамилия у тебя, – отозвалось с другого конца камеры.
– Обыкновенная фамилия, – Слепой буркнул и подошёл к «роботу».
– Слушай, Слепой, – не унимался Чел. – А случаем Горбачёв Саня не твой сынок? Погоняло – Горбатый, а?
Слепой дёрнулся всем телом и повернулся, с интересом тараща один глаз.
– Да, есть у меня сынок Санька. Может, и он. А где ты его видел?
– На Кресте. У меня грыжу вырезали, а он там с тубиком лежал. Маленький такой, белобрысый, нос картошкой.
– Он, точно он. Санька, сын мой. Лет пять я его не видел. То он сидит, то я. То он, то я.
Контролёр начал щёлкать запорами. Узкий проём в железной двери высветил недовольное лицо дежурного по изолятору.
– Приду, договорим, Чел. – Слепой быстро накинул на себя спортивную курточку и вышел.
Когда дверь захлопнулась, в камере все дружно загалдели, обсуждая событие. Настроение у сидельцев поднялось ещё на один градус. Зеки живут очень закрытым миром. Каждый день похож, как две капли воды, на предыдущий, и события, выходящие за рамки обыденности, становятся предметом детального многократного обсуждения. Так и ходят рассказы о случившемся из камеры в камеру, из отряда в отряд, от одной семейки к другой, до тех пор, пока не появится рассказ или случай посвежее.
Слепой вернулся через полчаса. Единственный его глаз смотрел уже не вправо, а прямо перед собой и горел диким огнём.
– Братва, я решил попасть к сыну на Крест. Хочу со своим пацаном пообщаться. Отец я или не отец? Столько лет не виделись, когда ещё судьба сведёт? Вдруг его за «пределы» отправят? На больничке встретиться легче, всё же не зона. Бывал я на МОБе (межобластная тюремная больница).
Братва спрыгнула со шконок и присела на совет.
– Как? – спросил Чел.
– Я всё продумал. Надо ехать на «дурку».
– А ты чё, дурак что ли? – Чел повёл глазами вокруг. – Как ты свалишь с таким диагнозом? Тебя не посадили бы к нам. Дураков в БУРе не держат.
Народ вокруг закивал головами.
– Нашёл палату номер 6, – поддакнул кто-то.
– Не-е, братва, Мы всё сделаем в лучшем виде. Я повешусь, – он сделал жест рукой, согнул голову в сторону и высунул язык.
Все захохотали. Зекам становилось всё интереснее.
– Ну-ка, ну-ка, – Чел, потирая руки, подсел поближе.
– Очень просто. Беру простынь, закручиваю, подвешиваю её к шконке, вы все ложитесь спать. Одного ставим на шнифт, и когда надзиратель подойдет к шнифту, я повешусь. Но петли не будет, будет узел. Повисеть надо пять минут, а, может, меньше. Там шум-гам. Меня к врачу, и как склонного к самоубийству на проверку, на дурку. Я включаю дурака – и всё, звездец.
– Ну, что, пацаны? – довольный, улыбаясь, спросил Чел. – Сделаем доброе дело, поможем нашему товарищу попасть к родному сыну на свидание?
– Конечно.
– На святое дело идёт братан.
– Не вопрос, – зеки были единодушны в своем стремлении помочь человеку.
Всю ночь арестанты обсуждали семейные дела Слепого, а под утро все разлеглись по шконкам. Одного зека поставили на шнифт. Слепой приготовил верёвку из простыни, красиво её скрутил. Несколько раз попробовал на прочность и приготовился к повешению.
Согласно
