боку арестованных. Иван встал. Кругом также стояли люди. Его спальное место на нарах мгновенно занял другой арестант.
– В туалет бы надо. Товарищи, а как попасть в туалет? – жалобно спросил он стоящих вокруг него людей.
– Туалет типа сортир, – сказал кто-то. – Надо говорить «дальняк», вон он в углу перед роботом.
– А робот это что? – Иван недоуменно покосился на говорившего.
– Робот – это дверь в камеру, – усмехнулся тот и затянулся сигаретой. – Давай, шагай, парень, а то случится самое страшное.
Вокруг засмеялись.
Иван, чувствуя, что идти придется тяжело и долго, напряг всю свою волю и, шепча "Пропустите, пожалуйста, я иду на дальняк", – двинулся вперёд. Продираясь через людские спины и плечи, Иван минут через двадцать дошёл. И по запаху, и по выстроившейся очереди он понял, что на месте. Вытерев очки, запотевшие от духоты, Иван уставился вперёд бессмысленным взглядом.
За спинами стоящих сидельцев, таких же, как и он, Иван увидел только угол, занавешенный грязным полиэтиленом. Из-за занавески время от времени выходил человек, мыл руки под краном перед раковиной (шум воды был слышен Ивану), и очередь смещалась на маленький шажок.
Наконец дошла очередь и до него. Аккуратно, двумя пальчиками, Иван отодвинул занавеску и, боясь испачкаться, шагнул за неё. Туалет представлял собой бетонное возвышение, на полметра над полом. В бетоне виднелись следы унитаза. Именно следы, потому что чернота не позволяла понять, во что он будет оправляться. Тонкая ржаво-белая полоса от постоянно льющейся воды разделяла унитаз на две одинаковых половины. В центре зияла дыра, за её концы зацепились бумажки, вода то накапливалась, то, набрав силы, прорывалась сквозь бумагу вниз.
Влага была везде. Вода, перемешавшись с грязью, мрачно блестела под ногами. Боясь поскользнуться, Иван снял штаны и сел. Хорошо, хоть никто не видит. Маленькое пространство с двух сторон было занавешено пленкой с небольшими разрывами, а с двух сторон упиралось в чёрные стены камеры.
«Вот проклятье, расхотелось здесь оправляться, да у меня и бумаги нет». Завертев головой, Иван с ужасом увидел, что вокруг нет ни рулончика с туалетной бумагой, ни газеты. Вообще, ничего.
За плёнкой гудели люди, вверху клубами стелился дым, и Ивану захотелось завыть от горя, страха и унижения. Сорок восемь лет он честно прожил в этой стране. Честно трудился на благо родины своей семьи, воспитывал детей и любил жену, по воскресеньям ходил в парк гулять, а вечером выбирался в театр или в кино. Читал газеты, смотрел телевизор, жил, как все, и думал, как все. Верил генеральному секретарю и директору завода, парторгу и начальнику ЖКО. Верил российскому правительству и президенту страны. Молчал, если говорили «Молчи!» Говорил, когда давали слово, не сомневался и не критиковал, и вот, случилось с ним несчастье оказаться в ненужном месте в ненужный час – и всё, брошен всеми. «Пропала жизнь, и я пропал!»
– Эй, алё, гараж, ты там не умер, парень в очках? – голос заставил очнуться Ивана. Он надел штаны, отодвинул грязную полиэтиленовую занавеску и шагнул на маленький пятачок свободного места. Когда он сделал шаг мимо умывальника с железной раковиной, отбитой по краям, с чёрными пятнами, его опять окликнул кто-то сзади:
– Руки помой, доходяга.
Иван повернулся, покрутил белый барашек старого крана с холодной водой, ополоснул руки в ледяной воде. Устало начал протискиваться к тому месту, откуда ушёл в туалет. Дойти до места было не суждено. У двери заорали:
– Готовимся к проверке.
В дверях что-то загрохотало. Они с шумом открылись. Огромный слой дыма пыхнул в коридор, повеяло прохладой. Лай собак насторожил Ивана.
– Что за несчастье на мою голову, – только и успел подумать он. Дальше ему думать не дали. Тела вокруг задвигались, зашевелились, и его, как по течению, потянуло в выходу. Оказавшись возле выхода, Иван засеменил, пытаясь не споткнуться.
– Выходи на проверку, жулики! – орал голос в коридоре. – Руки за голову, проходим, садимся на корточки, быстро, быстро.
Собака лаяла возле самой двери.
– В ногу бы не вцепилась, – подумал Иван, и вдруг людская сила вытолкнула его в коридор. Коридор обдал холодом, Иван улыбнулся свежему воздуху.
– Руки за голову, кому сказал! – заорал надзиратель рядом, замахнулся деревянным молотком и ударил Ивана по руке.
– Ой! – заорал Иван и чуть не упал на пол. Рука сразу опухла и онемела. Он кое-как завёл руки за голову и едва не свалился на человека, сидящего уже на корточках. Второй удар пришёлся ему по спине. Ещё раз закричав «Ой!», он каким-то чудом скакнул на свободное место и сел на корточки, не зная, что потирать: руки горели, спина разламывалась от боли.
– Раз, два, три, – проверка шла обычным порядком. Ни зеки, ни охрана совсем не обращали внимания на Ивана. Опустив голову, с поднятыми к затылку ладонями, краем глаза он видел, что его участь постигла еще нескольких человек, также получивших серьёзные удары деревянным молотком в различные части тела. Надзиратель это делал с большим удовольствием и желанием.
Этот адский ужас продолжался недолго. Через несколько минут толпа, сидящая на корточках, по команде "заходим", молча встала и вереницей двинулась в сиреневое марево табачного дыма.
– Девяносто восемь! – заорал красномордый охранник кому-то в глубину коридора.
– Норма, – ответили ему.
Иван уже ничего не соображал. Ему было всё равно, он хотел умереть. День прошёл, словно во сне. Иван что-то говорил, кого-то слушал. Камера гудела, как шмелиный рой, и покоя чудаковатому интеллигенту не было нигде. Иван попытался пристроиться на нары, поспать, но плотный слой человеческих тел не позволил ему протиснуться к желанному матрасу. Потом была баня. Администрация с подозреваемыми совсем не церемонилась. Неважно, что у сокамерников Ивана да и у него самого не было приговора и, юридически, они не были судимы. Менты с собаками выгнали сотню человек в коридор и повели мыться. Это новое испытание не прошло для Ивана бесследно. Он потерял один носок, помылся холодной водой без мыла и вдобавок из бани вышел последним, и его за ногу укусила здоровенная овчарка. Надзиратели гоготали над очкариком и, если бы не Паук, неизвестно чем бы закончилась его помывка. Паук спас его. Он взял Ивана за руку и крикнул мусорам:
– Хорош над человеком измываться!
Надзиратели как-то сразу стихли и убрали рвущую поводок собаку. На том и разошлись.
«Как можно так жить?» – подумал Иван Вторник.
«Как можно таким быть?» – подумал Паук.
P.S. Паук освободился через полтора года, сговорился с хозяином зоны и ушёл по УДО (условно-досрочное освобождение), сколотил банду из малолеток и зачищает квартиры богатых и уверенных в своей безнаказанности чиновников.
