Красное вино - Франтишек Гечко

— Пятьдесят пять крон, — предложил он, глядя в сторону.

— Видно, вы из дешевого края, — отпарировал Урбан, стискивая зубы.

— А сколько? — Гнат Кровосос наклонился над четвертью, глубоко вдыхая сладковатый запах.

— Пятьдесят семь, — угрюмо отрезал Урбан.

— Ты сын Габджи из Зеленой Мисы?

— Да.

— Ну, слушай, — пятьдесят шесть!

— Нет.

Гнат кинулся из погреба. На пороге споткнулся, но Урбан успел его поддержать.

— Пятьдесят шесть с половиной!

— Пятьдесят семь.

— Букет какой у тебя? — с видом знатока осведомился трактирщик.

— Рислинг, зеленый вельтлин и сильван.

— А почему без розового?

— Розовое в других бочках. Вы же хотели только зеленое!

— Ах да, верно… А не обманываешь, что ты сын Габджи? Не похож… видно, в мать пошел.

— Говорят, что в мать, — буркнул Урбан.

— Ну, пес с тобой, бери пятьдесят семь!

— По рукам!

Сын Габджи крепко стиснул маленькую влажную руку Гната Кровососа. Тот ойкнул и поежился. Повелительный окрик хозяина привел в движение кучера и работника, до сей поры лениво околачивавшихся у порога. Они выпрягли лошадей, пристегнули их к задку телеги и ловко подтащили ее к самым дверям винодельни. Сняв медный насос, перенесли его в погреб и протянули шланги — от телеги до насоса, через всю винодельню, и от насоса до бочки. Трактирщик восседал на телеге, словно на коне; открыв кран на конце шланга, он визгливо крикнул:

— Давай!

Насос работал великолепно. За какой-нибудь час перекачал тридцать оковов сусла. Пока работники разбирали насос, их щуплый хозяин — впрочем, милейший человек, владелец самого крупного трактира в Сливнице — отсчитал Урбану девятьсот семьдесят девять крон.

— Да не забывай, где живу: я покупатель надежный!

— Так ведь и я не все выпью, — в тон ему ответил Урбан.

Счастливый виноградарь расхаживает по своей винодельне. Плясать готов от радости. Закинул руки за голову, потянулся. Он очень доволен. Ощупал карман, где лежали деньги. И дал волю мыслям: «Лавочнику в Зеленой Мисе… Через неделю — срок платежам в банк… Да и Кристине кое-что понадобится… Маленький расходов потребует. И Сливницкому долга сотню отдать. Апоштолу — полсотни. И еще по мелочам — много по мелочам!»

Закрутив пресс так, что дерево затрещало, Урбан принялся переливать сок из полной кадки в освободившийся бочонок. Из отстойника ковшом наполняет четверть. Обеими руками обхватив ее, спускается в подвал и выливает содержимое через воронку в бочку. Внутри бочки отзывается певучий звук падающей жидкости, ясный струящийся звон. Еще пятьдесят четвертей — и бочка полна!

Урбан оставил работу, пошел в кухню. Ему хочется поговорить с людьми. За столом Катарина доедает ужин. Детей своих уже уложила: девочку на кровать, мальчишку — на лавку у печи. Заснули. Кристины в кухне нет. И бабушки тоже.

— Будешь есть? Все уже в горницу ушли…

— Приготовь! — процедил Урбан и тихонько приоткрыл дверь в горницу.

Вот что он увидел и услышал: Кристина лежит на диванчике, свернувшись клубочком, голову подперла рукой, глаза широко раскрыла. Бабушка, нахохлившись, сидит возле, на табуретке.

— Бабушка! — позвала Кристина.

— Чего тебе, Кристинка?

— Боюсь я! С Мареком намучилась…

— Э, зачем говорить! — ободряет старушка молодую женщину. — Первые роды всегда самые трудные. Второго своего я к вечеру ждала, а он к полудню подоспел. А третью, Урбанову мать, я в подоле принесла с Конопляников. Верещала-то как — до сих пор в ушах ее крик стоит…

Урбан бесшумно притворил дверь, попятился и, не оборачиваясь еще, приложил палец к губам — чтобы не вымолвить ненароком ненужное слово.

Молча подсел к столу Налил себе фасолевой похлебки, стал хлебать, заедая локшей[11]. Катарина уселась напротив, следя, с каким аппетитом он ест. Потом сказала:

— Вот увидишь — это у нее начнется сегодня, или завтра…

К десяти часам утра в четверг Габджи собрали все белые сорта и снова прошлись по Воловьим Хребтам, снимая черный виноград. Его было немного: редко-редко попадались лозы португала или франковки, с листьями, уже тронутыми багрецом, с тяжелыми и густыми гроздьями.

Бабушка торопила работников. Куда девалось ее прежнее добродушие! Все ее мысли прикованы к одному: собрать виноград, пока не начались более важные события.

К вечеру собрали все на Воловьих Хребтах. И бегом все четверо бросаются на Волчьи Куты, взбираются круто в гору, словно на чердак — там, на глинах, смешанных с известняками, на ровной площадке чернеют спелыми гроздьями кусты португала и франковки. Сборщики прикинули — закончат работу в пятницу к полудню. Им повезло: сизый португал и франковку веселее собирать, чем, скажем, рислинг, зеленый и мелкий. Кисти торчат в стороны, как ослиные уши. И не так глубоко запрятаны под листьями, все видны, как на ладони. И подгнивших мало. Почва там здоровая, известковая, сухая. Перебирать, не надо.

Все уже сыты по горло. И Катарина, и дети, которые в первые дни не могли насладиться виноградом, теперь смотрят на него с отвращением. Время от-времени дети скрываются в задних междурядьях, за густой виноградной листвой. Катарину даже зло берет. Да что поделаешь — дело естественное: виноградом никак не наешься, хоть сто раз зарок давай, уж и опротивеет, а его все ешь и ешь…

Вечером, уже в сумерках, бабушка шепнула Урбану:

— Сбегал бы ты в Зеленую Мису… Сам знаешь, к кому. Может, завтра…

Урбан накидал красной мезги в бродильные чаны, прибрал в винодельне, прикрутил винты пресса, так что они застонали, и пошел.

У часовни святого Урбана встретил Оливера с Апоштолом.

— Куда спешишь? — остановили они его.

— В Зеленую Мису… к повитухе.

— Уж будто не могла погодить с недельку! — рассмеялся Оливер.

— На такие дела расписаний нету… А вот на дорожку обязательно выпей! — соблазнял Апоштол.

Урбан едва отделался: некогда ему беседовать, время не ждет…

Многое сердит его, Одно-единственное удовлетворение освещает ему путь в Зеленую Мису: он первым закончит сбор!

Повитуха Крайчовичка пришла утром, когда у Кристины уже начались схватки. Бабушка успела отправить Катарину с детьми и Урбана на холмы — заканчивать сбор. Небо затянуло, в воздухе запахло дождем.

Урбану, когда он спустился с виноградника, бабушка велела:

— Отнеси наверх все путны! И не носи их сейчас, только снимайте. Дождь будет. Потом без труда все перетаскаешь.

Бабушка распорядилась так, чтобы освободить Катарину, — она нужна ей самой. И предсказание старушки сбывается: небо хмурится все сильнее. Ветер утихает, только маленькие вихри закружились на дорогах. У сборщиков озябли руки. Марек уже весь посинел, но держится молодцом. К одиннадцати часам, когда зарядил дождик, работа закончена. Дети с неполными ведерками подгнившего винограда побежали вниз; У колодца помыли руки. Спускаются и Катарина с Урбаном — оба с путнами на спине. А бабушка уже выводит в сад тепло одетого Марека. Увидев Урбана, крикнула: