Красное вино - Франтишек Гечко

Филипом стоят на коленях возле шкафчика, отколупывая от него грязно-желтую краску. Это их обычное занятие во время молитвы. Иозефка преклонила колени у кровати, в которой сызмала спит вместе с бабушкой-прабабушкой, и, уткнув лицо в ладони, положенные на туго набитые перины, жесткие от душной сырости, мечтает о ярмарке, которая будет в Сливнице в день святых Симона и Иуды. Молитва в доме Габджей сплетена из грубых и нежных, низких и высоких, медвежьих и кошачьих голосов. Она оставляет глубокое впечатление. Эта молитва — бурная, как воды Паршивой речки в весенний паводок. Ее, без всякого сомнения, можно считать достаточной компенсацией за все те дары, что варятся на плите.

Филип вскочил первый, не сотворив крестного знамения, вскочил в тот самый момент, когда руки остальных молящихся только начали подниматься ко лбам, и радостно крикнул:

— Ой, бабушка пришли!

Вместо креста, которым старые Габджи обычно очень истово осеняли себя, получилось какое-то небрежное махание, как если бы они лениво отгоняли мух. Дети и вовсе не перекрестились.

— Наконец-то, дитя божие! А то мы уже думали — вас там волки съели! — встретила старушку дочь.

— Ты бы лучше, Вероника, перекрестилась как следует! — вернула ей с процентами бабушка.

Весело щурясь на детей и внуков, она пошла к столу.

Дети и внуки довольны: молодежь — оттого, что бабушка снова дома; старики — оттого, что их сокрушенная молитва возымела столь скорое действие и возвратила им владелицу полей на обоих Подолках и в Долинках. Какое облегчение для всех!

Бабушка поставила корзину на стол, на свободное место между тарелками и ложками. Иозефка развязала узелок, Микулаш и Филип запустили руки в корзину и нащупали виноград. Вытащили каждый по кисти муската, покрытого крупными пятнами, — он уже начал перезревать. Глаза обоих парней удивленно раскрылись:

— Уй-юй!

— Вот это да!

Удивляются. С сочным причмокиванием взялись они за виноград.

Иозефка выбрала в корзине яблоко с красными полосками и надкусила крепкими зубами. Набив полный рот кисловатой яблочной мякотью, спросила:

— Бабушка, а хорошенький ребеночек родился у волчиндольских? И на кого похож: на Кристину или на Урбана?

— Сама увидишь, как понесешь крестить, внученька!

Вероника, наливавшая у плиты фасолевый суп в миску, закусила губу. Михал отошел к окну, сердито уставился на колодец во дворе. Иозефка чуть не поперхнулась… Бабушка сразу поняла, в чем дело: для хозяйки с хозяином разговоры о ребеночке так же, или почти так же неприятны, как и события, происшедшие три года назад и связанные с появлением на свет ее маленького правнука Марека.

— Мы с Филипом, как узнали, что Кристина купила дочку, хотели сбегать в Волчиндол, да маменька нас обоих поколотили.

Вероника поднесла к столу миску с горячей похлебкой, подождала, пока убрали корзину с фруктами, поставила миску на середину. И только когда хозяин и дети рассаживались по лавкам, сердито прошипела Иозефке:

— И еще поколочу!

Бабушка уже собиралась было сесть, но при этих словах отошла к плите, где были лавка со столиком, а возле них железный бачок с запаренной картошкой для свиней, крикнула гневно:

— Мне сюда подайте!

Хозяин надулся, покраснел, правой рукой повелительно указал на пустое место бабушки за столом:

— Вот ваше место!

Бабушка не ответила. У всех пропал аппетит. Общее напряжение подействовало и на Микулаша — он уже может себе кое-что позволить, особенно при бабушке.

— Чего боишься, Иозефка? — обратился он к сестре. — Пусть поколотят, зато я тебя на наших жеребцах знаешь как прокачу! Словно графиня поедешь!

Габджа так и дернулся — еле удержался, чтоб не стукнуть сына.

— Ошибаешься, Микулашко! Никого ты на жеребцах не прокатишь! Для таких господ хватит и коров, что Филип запряжет. От этого крещенье не слабее будет. И — довольно!

Дерзость сына тяжелым камнем давит, гнетет его сердце.

— И не стыдно тебе, Мишо! — вмешалась бабушка из своего угла.

— Чего стыдно-то? — обернулся к ней Габджа. — Кабы этот бродяга со своей, черт ее возьми, дома остался — было б ему крещение на жеребцах. Сам бы подкатил Иозефку к паперти, хоть до костела и рукой подать…

Все еще могло окончиться мирно, не будь Вероники. Налив тарелку, она со злобным видом поставила ее перед матерью.

— Можешь сама есть! — оскорбленно воскликнула бабушка и встала.

Все как-то сжались, ожидая ссоры. Мать и дочь глядят друг на друга, и взгляды их остры, как отточенные ножи.

— Гостинцев снесла бы ей!

— Ха! Еще чего! Потаскухе-то?

— Та-а-ак… — Бабушка перевела дух.

— Так! Мало им было одного ублюдка, второго захотели?

Бабушка сбросила крышку со свиного бачка и, зачерпнув полную горсть горячей картошки, с размаху влепила дочери прямо в глаз.

Вероника взвыла. Закрыв руками залепленные глаза, шатаясь, побрела через кухню. Михал вышел из-за стола, обнял жену, повел в верхнюю горницу. В дверях обернулся.

— Так и знайте: не будет ни Иозефки, ни жеребцов!

— А ты знай вот что: и Иозефка будет, и жеребцы! — парировала бабушка.

Потом, когда родители заперлись в своей горнице, бабушка подсела к молодежи за стол. Микулаш рассмеялся. И Филип улыбнулся. Одна Иозефка еще напугана.

— Не смейтесь, мальчики, — сказала бабушка, — в этом доме какой уж смех!

— Один только грех! — подхватил Микулаш.

Бабушка, прихлебывая суп, с довольным видом принялась рассуждать:

— Мы с Иозефкой напечем пирогов, гуся зарежем. А ваше дело — позаботиться, чтоб к столу были локши с творогом…

В то воскресенье габджовская молодежь выказывала необычайную набожность. Побывали на ранней мессе, теперь собрались к поздней… Первой из дому вышла нарядная Иозефка во всей красе и силе своих восемнадцати лет. На ней надето целое состояние, переливающееся яркими красками, тонкой узорной вышивкой. Через костел проплыла павою. Вон она уже около скамей на женской половине! Старый Грмболец, зеленомисский причетник, так и пялит на нее глаза с хоров, в молитве даже сбивается. А на хоры уже взобрались Микулаш и Филип. Совсем легли животами на кирпичный барьер — вот-вот свалятся вниз на скамьи! Оба до неприличия веселы, вертятся, толкают друг друга.

Тем временем костел наполнился народом. Приплелся и органист, пьяный в стельку. Молодые мужики и парни на хорах скалят зубы: знают — органист все равно сыграет превосходно. В заднюю дверь входит Михал Габджа. Идет, высоко держа свою давно поседевшую голову. Подойдя к своей скамье, озирается — все ли в порядке. Видит, Иозефка стоит возле скамей женской половины. Тогда Михал осторожно поднимает голову и наталкивается взглядом на широкие улыбки сыновей, влезших на хоры. Все дети на глазах — значит, беспокоиться нечего.

Из ризницы раздается звон колокольчика. И в ту же минуту зеленомисский органист начинает славную свою работу. Торжественно и величаво загремел орган. И зеленомисский