Красное вино - Франтишек Гечко

Взрослые поняли: час настал.

Когда Урбан возвращался от Оливера, с Оленьих Склонов на Волчиндол наполз туман, смешанный с дождем. Урбан послонялся по двору, зашел в давильню. Закрутил посильнее пресс. Не мог усидеть на месте — пошел в сарай. Здесь теплый полумрак. Протяжно замычала корова. Урбан убрал навоз, накидал сухой соломы. Решил пока что перетаскать путны с виноградом: их еще пять штук осталось наверху. Он заранее поставил все на высокую межу, так что помощи ему не потребуется, сам взвалит на спину.

Сыро. Сеется частый дождик Урбан взбирается по тропинке к своему винограднику, словно на крышу мира. Ноги скользят: глина превратилась в жидкое месиво. На середине подъема остановился, посмотрел на Волчиндол. Отсюда видны часть Воловьих Хребтов, Оленьи Склоны, Конские Седла и Бараний Лоб, выпирающий посреди Волчиндола; а выше — извилистый пояс садов, пожелтевшие виноградники. Длинные тонкие нити дождя беззвучно впиваются в землю. Таким он еще не видел Волчиндола.

Погода отвратительная. И все же во всех виноградниках работают примолкшие сборщики. Торопятся носильщики корзин. Все делается тихо, угрюмо, без разговоров. Желтеют, червонеют уже виноградники. Листва готовится облететь.

Урбан дохнул: белый пар вырвался изо рта. Вырвался, развеялся, исчез. Урбан поднялся на вершину Волчьих Кутов и заглянул в самую глубь расселины. Все видно отсюда: глубины, и высоты, и гигантская винородная пропасть под ногами. Внизу разбросаны хатенки волчиндольцев, и какой-то сыростью веет от их соломенных стрех. Только Сливницкого жилье справа, Урбаново на дне долины да Болебрухова богатая усадьба на Оленьих Склонах — только они ярко рдеют под дождем: эти три дома крыты черепицей.

В самом низу, в самой далекой глубине, у подножья Волчьих Кутов, уловил Урбан взором нечто, отчего потеплело на сердце, сдавленном страхом: из трубы его и Кристины домика валит дым. Густой, совсем белый дым. Он поднимается вверх к слезливому небу, прямой, как столб за завесой дождя.

Белый дым!

Урбан глаз не отводил от столба дыма — это было единственное, что вселяло в него сейчас веру.

Издали, из-за Паршивой речки, донесся звон зеленомисского колокола. Так сладостно, так приветливо говорит он что-то… Наверно, и у Урбана есть колокол в груди. Его сердце тоже издает звон — так сильно отзывается в нем минута, когда людям возвещают полдень. А вот и Негреши потянул за веревку маленький волчиндольский колокол с детским голоском…

Белый дым и колокольный звон!

Бесплотные предметы, расплывающиеся в ничто: и в руки не возьмешь, и в рот не положишь. И все же это ничто наполняет сердце Урбана.

Он подхватил корзины. Спешит — земля раскисает, дождь припустил. Теперь ему приходится осторожно переступать на крутом спуске, чтоб не поскользнуться. Из дома, через кухню, в давильню доносится крик, от которого делается не по себе. Как громко он отдается! Урбан бешено завертел рукоять дробилки, чтоб заглушить его.

Бедная Кристина!

Урбан нес последнюю корзину, когда заметил издали Сливницкого. Старик важной походкой прошел в глубь Урбанова двора и скрылся в сарае. Урбан поставил корзину на табуретку в давильне и побежал за Сливницким. Тот стоит возле коровы, и рукава его засучены. Но что это?.. Поднимает с земли что-то голенастое, пятнистое, мокрое… Теленок!

— Телочка, — улыбнулся Сливницкий, подталкивая теленка к матери, чтоб облизала. — Услыхал вот, как она мычит. Ох, я-то хорошо знаю коровью речь! Вхожу, а в соломе уже теленок… Ты что же, облизывать не хочешь? — обратился Сливницкий к корове. — Ну-ка, подержи, чтоб не упал, — велел он Урбану, кивая на теленка. — В ней, кажется, еще что-то есть… — проворчал он скорее про себя, окидывая корову опытным взглядом.

Она стояла, напряженно растопырив ноги. И вдруг повалилась наземь с протяжным мычанием.

— Головка показалась! Парочка! — воскликнул Сливницкий.

И второй тоже оказался телочкой.

Молодой Габджа ошеломлен щедростью своей коровки. Так и застыл у ее морды, поддерживая первого теленка. Корова, с фырканьем обнюхав новорожденных, высовывает шершавый язык. Начинает облизывать.

Что-то заслонило свет в двери сарая.

— Батюшки! Целых два! — раздался голос бабушки. — А у тебя дочка! — говорит она, пристально глядя на Урбана.

Тот бросил теленка, одним прыжком кинулся к двери, обнял бабушку, закружил. Кажется, он совсем спятил. Бедный теленок копошится в соломе, поднимает голову, а на ноги встать не может…

— Дурачок! — смеется бабушка.

— И мы не лучше были, — признает Сливницкий.

Но постепенно румянец сходит с лица Урбана. Только сердце еще галопом скачет в груди.

— А Кристина? — Он так и впился глазами в лицо бабушки.

— Уснула.

— О тебе, Урбанко, счастье трижды подумало! — говорит Томаш Сливницкий, прямо и доброжелательно глядя Урбану в глаза.

А на дворе идет дождь. Частый, холодный…

МАГДАЛЕНА

В субботу, через неделю после рождения правнучки и в канун двадцать первого воскресенья после праздника святого духа, Алоизия Кристова обратилась мыслью к Зеленой Мисе. Дела свои у волчиндольского Габджи она закончила. Все удалось ей хорошо, да и жена внука, Кристина, через неделю после родов совсем поднялась с постели, вполне готовая для работы по дому. Убедившись, что в домике с красно-голубой каймой обойдутся и без ее помощи, старушка сначала всплакнула немного, потом простилась с молодыми. Наполнив корзину виноградом и яблоками, отправилась она наводить порядок в доме зеленомисского Габджи.

Идет-бредет прабабушка. Минует Вербняки и Лужки. Шагает задами через Капустники и Конопляники — прямо к себе на гумно. У амбара встречает ее собачонка: прыгает, визжит от радости. Прабабушка погладила ее по длинноухой голове. За амбаром — только отворила плетеную калитку во двор — кинулись к ней гуси с курами: загоготали, закудахтали. Молодые гусыни вытянули шеи, заглядывают в ведро, что несет прабабушка, клюют сложенный в ведре платок: любопытно им, что под платком? И свиньи в хлеве почуяли, кто идет, — зашевелились, лениво похрюкивая. Из конюшни донеслось ржание коней и коровье мычание, звякнули цепочки, глухо стукнули копыта о деревянный настил.

Но прабабушке некогда заниматься скотиною. Ей интересно знать, что поделывают люди. Их она нашла в просторной кухне, полной чада и молитв. Полдень: обед готов и молитва к ангелу господню заканчивается. Зять и дочь стоят посередине кухни, кое-как сложив ладони, устремив взоры на святые образа. На самом дне их основательной молитвы перекатываются мысли о прабабушке. Из чисто крестьянских побуждений уговаривают они господа бога, что тот сделает доброе дело, если как можно скорее вернет неразумную старуху из Волчиндола в Зеленую Мису, а то еще этой подгайской оборванке Кристине удастся навсегда привязать к своим соплякам прабабку… вместе с ее пятью ютрами[12] пахотной земли! Микулаш с