Красное вино - Франтишек Гечко

Катарина, сильная, красивая женщина, намного старше Кристины, взваливает путну на спину. Будто выросла в Волчиндоле, осторожными шажками спускается по тропинке. Движения ее естественны. А бабушка с помощью сына и дочки Катарины подала путну на плечи Урбану. Он поспешил вслед за Катариной, раскрасневшийся и взволнованный.

Видит, в образе бабушки небо ниспослало ему усерднейшего духа труда…

К ночи снесли тридцать пять путен. Вполне достаточно для одного мужика, даже если ему время от времени помогала такая помощница, как Катарина. Урбан уже заполнил мезгой две кадки. Последнюю путну — Урбан только было собрался за нею — принес Негреши. Он довольно охотно подчинился приказу бабушки, когда проходил со своим посохом мимо габджовского виноградника, держа путь от Долгой Пустоши к Бараньему Лбу. Да и кто не послушался бы этой старухи! Негреши малость навеселе, потому что целый день подобным же образом подсоблял во всех тридцати трех волчиндольских винодельнях. Габджу, как нового человека, он оставил напоследок. Вошел Негреши со словами:

— Верно, нечистый помогает тебе, Урбан!

— А что? — удивился тот.

— Страшенный у тебя урожай, черт дери!

— У других такой же, — умерил Урбан пыл сторожа.

— Куда там — все дрянь против твоего!

Урбан снял с его плеч лямки, и они вдвоем пересыпали виноград из путны в воронку. Урбан схватился было за рукоятку, но Негреши закричал:

— Постой! Надорвешься! — и тише закончил: — Малага есть?

— Ах да! — спохватился Урбан и поспешил в погреб, вырытый в склоне Волчьих Кутов; как обычно в Волчиндоле, двери погреба выходят прямо в винодельню. Всего десять ступенек ведут в габджовский погреб. Урбан скоро принес вина в литровом ливере[10] — молодую, желтоватую, но уже совершенно чистую малагу.

Червик-Негреши нетерпеливо подставил стаканы — выпросил у Кристины в кухне, пока Урбан ходил в подвал. Сощурив глаза, Червик понюхал вино, посмотрел на свет лампы — на дворе была почти ночь — и опрокинул стакан. Почмокал. Утер губы рукавом. Осклабился.

— Скажу я тебе одну вещь, Габджа… Только не рассердись!

— Слабое, что ли? — пытливо спросил Урбан.

— Балда! Налей еще!

Опять выпил залпом — только в желудке булькнуло.

— Еще нальешь?

— На здоровье!

После этого Негреши вышел — без слова, не попрощавшись. В том месте, где начинает вздыматься Бараний Лоб, он остановился, не дойдя до двора Эйгледьефки, к которому так и не успел заглянуть; постоял, подошел к часовенке волчиндольского виноградного святого. Стащил с головы шапку, перекрестился и пробормотал дружеским тоном:

— Пить хочешь, епископишко? Чего ж не забежишь к Габдже? Вино у него — огневое. Не какое-нибудь там сусло, Советую тебе, Урбанко! Хорошо ты за нас молился… Бездельник ты этакий!

К полуночи Урбан перелил зеленоватый сок через плетеные отстойники в две бочки, по четырнадцать оковов каждая. И пропустил через пресс две закладки по первому разу. В доме все уже спало. Над крышей винодельни темная октябрьская ночь сеяла звезды. Сусло сочилось из-под пресса струйкой, звенело, падая в подставленную лохань. Звук текущего сока похож на тонкий металлический звон, он наполняет тишину в винодельне чем-то сладостным, поэтичным.

Урбан сидел на раме пресса, склонив голову. Кровь бурлила в нем — он чувствовал, как набухают у него шейные вены. Бодрствовал. И это бодрствование приносило добрые плоды. Он был страж при деле, растянувшемся до бесконечности. От него не уйдет ни один звук — даже скрип стариковских башмаков на дороге за палисадником; к этому скрипу присоединился потом голос Негреши, исполненный самой нежной заботы о своих односельчанах:

Пробило двенадцать, не забудьте

го́спода восславить, люди,

и господь вас не забудет!

Урбан выскочил на улицу, затащил к себе сторожа.

Осушили почти два ливера малаги. Вынули из пресса второй мягкий брус и вложили первый, уже затвердевший. Потом, слегка утомленные, принялись, освежения ради, за третий ливер.

В среду вечером, когда молодой Габджа сложил все цифры, надписанные на бочках, и прикинул на глаз содержимое чанов, он понял, что прежние его расчеты, как бы смелы они ни были, оказались неточны: в действительности получилось куда больше! К полуночи он нальет восемьдесят оковов, и еще останется не снятой почти половина белого винограда на Волчьих Кутах и весь красный! Не меньше двадцати оковов выйдет… а где взять бочки? Мишо Вандак из Чертовой Пасти продал уже все, что успел сколотить за год. С озабоченным лицом поспешил Урбан к Оливеру. Тот ворчал, возясь в своей винодельне: его одолевали те же заботы.

— Знаю, знаю, за чем пришел!

— Ну да?

— Я и сам собирался к тебе, — признался Оливер.

— За тем же самым?

— За тем! Помолчали.

— Вино-то нынче так и хлещет… — начал Урбан.

— Как из ведра…

Опять замолчали.

— Что ж делать?

— Не знаю.

— И я не знаю… Мне оковов на двадцать не хватает.

— Мне столько же.

Оливер молча снимает с бродильного чана бутылку со старым рислингом. Наливает в стаканы.

— Может, оно нам подскажет! — растерянно угощает он гостя.

Стали пить. Выпили бутылку, взялись за другую. Уже приканчивали ее, когда дверь давильни с шумом распахнулась и вошел Червик-Негреши.

— Продавать будете?

Оба недоуменно воззрились на сторожа. Лицо у него красное, он запыхался.

— Покупатели едут… Налей мне, Оливер! — скосил Червик глаза на бутылку.

Ему налили.

Снаружи послышалось громыхание телег. В сумерках зафыркали лошади.

— Почему в такой поздний час? — поинтересовался Габджа.

— А тебе что за дело! — вспыхнул Негреши.

— Кто едет-то? — спросил Оливер.

— «Зеленая Липа» и Гнат Кровосос. Из Сливницы.

— В других местах не покупали?

— Станут они зря тащиться в Волчиндол! Они, брат, водичку не возьмут. Капризные, свиньи… носы переборчивые.

Хозяйка трактира «У Зеленой Липы» долго торговалась у Оливера. Тучная, раскормленная, она непрерывно бранилась, сбивала цену. Под конец, фыркая и брызжа слюной, согласилась на пятьдесят шесть за сто. Гнат Кровосос, сливницкий трактирщик, довольно неохотно последовал за Урбаном: уже спустились сумерки, а он, не говоря о прочих недостатках, был еще и близорук. Следом за ним дребезжала телега с бочками на тридцать оковов. Бочки гудели на телеге, отзываясь пустотой.

В винодельне покупатель прежде всего уставился на Кристину. Сам он был маленького роста, похож на Панчуху, с худеньким, почти детским лицом. Похлопал Урбана по плечу.

— Да у тебя, брат, двойной урожай! — бросил он.

Кристина, вспыхнув, ушла на кухню, провожаемая взглядом мышиных глазок их первого покупателя.

Урбан, наблюдая за Гнатом, с радостью заметил, что порядок в винодельне и в погребе произвел на того хорошее впечатление. Спустившись, трактирщик велел налить четверть до половины суслом. Потом погрузил в него сахаромер, посветил свечкой и,