Красное вино - Франтишек Гечко

Кукия еще что-то лопочет, но никто его не понимает. Усмехается добродушно.

Шестеро остальных долго еще заседают, все не закончат. Неохота им браться за неприятное, но неизбежное дело. Но вот Сливницкий обнимает за талию дородного старосту и выводит его на середину винодельни, откуда и обращается к тем, кто еще держится на ногах:

— Твоим именем, Венделько, приказываю Апоштолу, как пойдет домой, взять на плечи Негреши и доставить его в постель к Червичке!

— Вот здорово! — хохочет Райчина.

— А Райчине официально предписываю доставить домой Панчуху!

Райчина пытается возражать.

— Ну, разве тебе трудно? — улещает его Сливницкий.

Апоштол и Райчина разбирают свои «грузы» и выволакивают их на чистый, теплый воздух ночи. Сливницкий оборачивается к Оливеру. Долгим, очень долгим взглядом глядит ему в глаза.

Оливер сначала недоумевает; потом его охватывает отвращение. Наконец, строптиво мотнув рыжей головой, он молча подходит к Болебруху; взвалил его на плечи, длинного и тощего, — мимоходом удивился: какой он легкий! Болебрух тряпкой повис на его плече. Выходя из двери, Оливер пробормотал:

— Отнесу его, сукиного сына, прямо к жене в постель…

Ему захотелось выругаться, но мысли снова заплутались вокруг Эвы.

«Убежала ты от меня, Эвочка, к этому мерзавцу, когда Габджа перехватил у него Кристину! Покажу же я тебе теперь, кого в мужья выбрала…»

И сразу на сердце у него сделалось легко…

Оливер поднялся по дороге мимо Бараньего Лба. За ним вышагивает Сливницкий со старостой; староста тащит под руку Кукию. Через Волчьи Куты Оливер идет уже один, вверх по Оленьим Склонам. На дороге, выкопанной в откосе, между живыми стенами сиреневых кустов, ему приходит жестокая мысль: вот здесь, на этом самом месте посчитаться с врагом… Оливер даже присел на глинистый откос, обхватив руками тело Сильвестра. Бросить его здесь, потоптать ногами, избить… Но Сильвестру нехорошо. Его начинает рвать. Оливер снимает с руки платок, заскорузлый от крови, завязывает Сильвестру рот.

— Теперь блюй, черт!

И взваливает его на спину.

Когда он возвращается, посвистывая, Сливницкий стоит еще перед габджовским домом. Не может старый уйти спать, пока не вернется Оливер, не выполнит порученное.

— Это ты, Оливер?

— Я.

— Ну, доброй ночи, сынок.

— Доброй ночи, дядюшка.

— Еще одно слово, Оливерко! Скажи честно: тут замешана Эва?

Эйгледьефка молчит.

— Не верю я, что ты только из-за Габджи…

— Вы все знаете, — ответил Оливер с принужденным смехом.

— А теперь об Эве больше не думаешь? — пытливо вопрошает Сливницкий.

— Кажется, нет…

— Она плакала?

— Еще как.

— Из-за Сильвестра?

— Да вроде не из-за него.

— Это как же?

— А так, что Сильвестр не стоит того, чтоб ей о нем плакать. Скорее всего из-за этой, — шепотом закончил Оливер, кивнув на домик Габджи, белеющий среди яблонь в лунном свете.

— Ты мужик что надо, Оливер. Умеешь ударить — и простить.

Оливер промолчал. Чувствовал: последнее — неверно.

СБОР УРОЖАЯ

Пятого октября он спустился на Волчиндол. Белесый, сырой, но еще теплый. Заполнил все овраги и провалы. Туман.

Накануне, в воскресенье, пришли сборщики из дальних сел: женщины с детьми-подростками, реже — мужчины. Пришли из Блатницы, из Подгая, Охухлова, из Сливницы. Сборщики из Зеленой Мисы сошлись в Волчиндол рано утром, позвякивая в тумане эмалированными ведрами.

У Габджей с вечера гостит сестра Кристины — Катарина. Пришла из Подгая с сыном и дочерью. Сбор винограда — кропотливая, не мужская работа. Удел мужчин — таскать тяжелые путны[9] с виноградом, работать у дробилки, у пресса, у кадок и бочек. А сбор — исключительное право женщин и детей. Есть у Габджи жена и сын, но Кристина со своим тяжелым животом уже только по комнате может ходить вперевалку, да и то часто присаживается. А Марек мешает, сует свой носишко куда не следует…

Туман разорвался. Солнце брызнуло в просвет.

О господи на небеси!

Как ждал Урбан, как радовался завершению своих трудов! На прошлой неделе вскипятил воду в котле и кипятком ошпарил все бочки, кадки и путны, промыл винтовой пресс, чаны, дробилку, четверти, ковши. Все деревянные сосуды, чистые, обданные кипятком, он перевернул вверх дном и еще залил водой — чтоб как следует набухли. Зачем им потом всасывать вино, если можно их сейчас водой напоить!

Все это Урбан делал с благоговением. Пол в погребе посыпал зернистым песком, плотно утрамбовал. Винодельню выскоблил — ярко закраснелись кирпичи. Урбан готовился принять урожай в ослепительной чистоте.

Другие волчиндольские виноградари тоже готовились, но не так основательно. У него, у Урбана, было на это две причины: во-первых, он ждал своего первого урожая, а во-вторых — основательность всегда жила у него в крови. Они с Оливером Эйгледьефкой заранее продумали все, что могло случиться. Из полых веток бузины, из поврежденных шлангов наделали втулок для выхода газа из бродильных чанов — чтоб сохранить в чистоте сусло. С опытной станции в Западном Городе выписали две бутылки благороднейших дрожжевых грибков, сорвали несколько гроздьев винограда, раздавили на ручном Оливеровом прессе и приготовили закваску: уже бродит вовсю в металлических чанах!

Оба решили отбирать виноград по сортам, по цвету, по качеству: смешивать зеленый сильван, вельтлин и рислинг; смешивать золотистые и розовые сорта; черный снимать отдельно и позже всех; отдельно обрабатывать здоровый виноград, отдельно — недозревший и с гнильцой. Внимательно осмотрели бочки, определили, подо что использовать каждую. Обычно в Волчиндоле сначала собирали черные сорта; от этого обычая Урбан с Оливером отказались. Не хотели они идти по старым следам: ведь волчиндольцы никогда не давали созреть чисто-зеленому винограду или золотистому и всегда делали одну только розовую смесь, которая, при всей ее крепости, неважно шла в продажу.

Эйгледьефка всей душой привязался к Габдже. Сам Оливер на несколько лет старше, горячее Урбана, и язык у него резкий, дерзкий даже — слов он не выбирает, кидает, будто лопатой. Жена у него сильная, работящая, грубоватая. Девчушка, ровесница Марека, — смелая: показывает язык всем, кто ей не нравится. Обе семьи еще зимой захаживали друг к другу, вместе драли перо и читали календарь. Они сблизились. Поначалу Урбан побаивался Оливера, Кристина не выносила Филомену, Марек дичился Вероники. Но со временем это прошло. Эйгледьефки были люди суровые, резкие, но, в сущности, справедливые и славные. Именно они предложили совместно купить телегу и спрячь обеих коров. Но больше всего их сблизило — особенно мужчин — не столько это, сколько… Болебрух с Панчухой — общая ненависть и защита от них.

Габджи начинают сбор на Воловьих Хребтах, напротив Бараньего Лба. Снесли туда все корзины и ведра. Виноградник — на верхушке склона, под самой Долгой Пустошью, отсюда виден почти весь Волчиндол. Во всех