Красное вино - Франтишек Гечко

этой волчиндольской повинности, исполняют ее истово. Все фанатично преданы сему пороку. Предаваясь ему, они, правда, совершают грех, но при всем том не забывают и о добрых делах: ждут добра, если и не от себя, то, по крайней мере, от своих ближних.

Разговор идет об урожае.

О невиданном урожае. До него близко, рукой подать. Вот уже сыплются в корзины гроздья, хлюпает мезга в дробилке, бродит в чанах… Сидят выборные, в который раз обсуждают тридцать волчиндольских виноградарей — каковы хозяева. Для того и выбирали этих людей, вот они теперь кого хвалят, кого бранят. Перебивая друг друга, высказывают о каждом хозяине удивительно точное и справедливое мнение:

— У Сливницкого — неплохо. Хорошие у них сорта.

— У Панчухи так себе.

— Эйгледьефку господь благословил — он и сам не знает, за что!

— Бабинский запустил малость: сорняк у тебя, Вендель!

— У Райчины на проволочных шпалерах славный виноград.

— Хорош и общинный виноградник: Ондрей Кукия обрабатывает его на совесть!

— Зато Петер Крист — лопух.

— И Франтишек Святой.

— Ян Валенчик и Рафаэль Локша — те просто бедняки.

— А Грегор Пажитный за Эйгледьефкой тянется: тоже на работу лют!

— Грмболец, Гешкоза, Оскоруша только пенки слизывать умеют.

— Мишо Вандак? Бочки да кадки делает знаменито, зато в винограде ни черта не смыслит.

— Как сказать! А Охухел с Виничкой — молодцы!

— Хуже дело с братьями Грчами, с Игнацом да с Иноцентом: скоро не то что виноградники — последние штаны просудят!

— У Флориана Мачинки всегда хорошо пахнет: у жены на кухне, яблони в саду, розы в палисаднике, виноград во рту!

— От урожая Апоштола не по себе становится. А видели вы филлоксерные гнезда на его отводках португала?

— Ондрей Горник — бездельник; хорошо еще, сыновья у него подрастают.

— Никто и не ждет, чтоб Штефан Червик виноделием занимался, он нам нужен для более важных дел!

— Углович и Сислович? Глупы как пробки, а виноград у них родится сказочный!

— А что это за сорт у Густо Цибика, зеленый такой?

— Мартин Штрбик помешался на делаваре: с двадцати граммов его вина — голова кругом!

— Ребро обрезку сделал такую, что смотреть стыдно; много у него будет, но только от кислятины ему не спастись!

— А Большой Сильвестр? Куда он только соберет свои восемьсот оковов?

Обо всех виноградниках было сказано слово, одни только габджовские не были удостоены внимания. Не принял, видно, к сведению общинный совет, что живет еще в Волчиндоле некий Урбан Габджа. А ведь все знают, что в работе он — всем живой пример и воплощенный порядок. Оливер Эйгледьефка, подружившийся с Урбаном, многое видит. Он догадывается, почему Сливницкий со старостой не упомянули Габджу! И знает — Болебруху тоже не очень-то хочется произносить имя Габджи. Оливер всей кровью своей чувствует, что сейчас пришел час отомстить Болебруху за Эву. Нет ничего проще, как выстрелить из-за спины Габджи, которого Большой Сильвестр, в свою очередь, ненавидит за Кристину. А Оливер не такой человек, чтобы заколебаться, когда подворачивается случай основательно кольнуть врага.

Сильвестр Болебрух — самый богатый хозяин, он владеет почти пятой частью волчиндольских угодий да еще пахотными землями в блатницком, охухловском и зеленомисском владениях. Его хозяйство, строго говоря, — целая экономия; оно разделено на три части: виноделие, полеводство и животноводство. Говорят, будто Болебрухов род живет здесь с незапамятных времен, что некогда ему принадлежал весь Волчиндол. И хотя этому никто не верит, но до сего дня восемь волчиндольских семей состоят с ним в кровном родстве. Однако Большой Сильвестр не очень-то считается родством, несмотря на то что он связан какими-то кровными узами со Сливницким, с Апоштолом, со старостой, с Панчухой и даже с Эйгледьефкой.

Оливер, будто из жажды, которой на самом деле не ощущал, опрокинул несколько стаканов молодого вина и поднялся.

— Обо всех виноградниках была речь. Об одном лишь не говорилось: о габджовском. Хочу знать — почему? Почему умалчивают именно о Габдже, хотя, ей-богу, он из нас самый способный?

— Приблудный пес! — вскакивает Панчуха.

— И негодяй! — добавил Болебрух, словно комара прихлопнул. Взглядом благодарит Панчуху за поддержку.

Эйгледьефка подметил этот взгляд, поморщился, довольный, что можно прицепиться к бранным словам, но сначала осушил еще стакан.

— Слыхали: Панчуха назвал Габджу приблудным псом. А я скажу: Панчуха свинья, потому как тычется рылом в любое дерьмо, которое ему подсунет Сильвестр. Болебрух же считает Габджу негодяем. А по мне, так сам Болебрух дерьмо порядочное. Не может забыть, что Габджа у него из-под носа Кристину выхватил и оставил его в дураках! Эй, вирилист, так я говорю или не так?

Все замерли в ожидании ссоры.

На лице Сливницкого — сердитый укор, но он знает всех троих и понимает — тут мало что можно сделать. И он только рукой махнул. Староста заерзал на месте, скамья под ним заскрипела. Он никак не решит: нужно ли вмешиваться? И если да, то на чьей стороне и в какой форме? Апоштола ссора не трогает, — он сидит куль кулем. Райчина хохочет — как всегда, когда пахнет грозой. А Мачинка и подавно прикидывается, будто ничего не слышит и не видит.

Болебрух пожелтел, но гордость и надменность еще удерживают его от взрыва. Зато Панчуха вскакивает, повернувшись к Оливеру своим птичьим лицом, искаженным невыразимой ненавистью.

— Я тебя в тюрьму упрячу!

Панчуха не дурак — он знает: хотя Эйгледьефка и обругал его, — впрочем, вполне заслуженно, — однако весь сегодняшний гнев Оливера направлен против Сильвестра. Но Панчуха понимает и свою роль — она не из благородных, — понимает и то, что он связан с Болебрухом.

Оливер вошел в раж.

— Поцелуй меня в зад! И так ты вечно кому-нибудь пакостишь, по судам таскаешь, гадишь всем! За что ты, к примеру, поливаешь своей вонючей желчью Габджей? Мешают они тебе?

— Мне на них знаешь что…

— Вот и делай это на своего вирилиста, которому прислуживаешь!

Панчуха схватил ковш, но староста выкрутил его из Панчухиных рук. Тот бессильно опустился на стул, дрожа от злобы. Но тут заговорил сам Сильвестр, который за это время успел порядком хлебнуть:

— Мне на подлеца и слов-то тратить жалко!

Оливер оставил Панчуху и набросился на Сильвестра.

— Если Габджа подлец, то кто же ты? Самый подлый из подлецов, какие только валялись в волчиндольских канавах! Науськиваешь Панчуху, чтоб он за тебя распинался, — он так и делает, потому что совести в нем ни на грош. Да что тут говорить… свинья он, и больше ничего! Ты его так и ценишь — не выше свиньи, что вместо тебя рылом в дерьме роется. Очень полезное животное такая свинья, и тебе это хорошо известно, Сильвестр!

Большой Сильвестр молча пьет. В душе