Красное вино - Франтишек Гечко

А Панчуха все еще кипит. Он то вскакивает, то садится снова, но ничего не может сделать, потому что староста каждый раз хватает его за плечо. И Оливер, который не раз теплыми ночами сторожил вместе с Габджой виноградники, увлекаясь разумной беседой, — теперь, когда ему приходится бороться против соединенных сил обоих подлецов, понимает, что в этой борьбе Урбан — его естественный союзник. Думая об Эве, о которой вряд ли когда-нибудь он перестанет думать, Оливер решил вступиться за Габджу:

— Я знаю: Сливницкий с Бабинским, оба наши старосты, нарочно не стали надкусывать кислое яблоко. Про Габджу они не упомянули, потому как знают — Сильвестр с Панчухой ни правды не выносят, ни имени Габджи. Они люди дошлые и достаточно умные, чтоб это знать. Знают они еще и другое, что с этим связано. Да ведь и я кое-что знаю: лучший виноградник, обработанный лучше всех, — и виноград отличный, и урожай богатейший — у Урбана Габджи!

Кое-кто из выборных закивал головой. Староста и Сливницкий промолчали. Зато Сильвестр рявкнул:

— И все равно он негодяй!

Оливер, не отвечая ни слова, зачерпнул ковшом из четверти — хотел налить себе стакан, да от волнения выхлебал весь ковш. Смотреть страшно, с какой жадностью он пьет.

— Ой нет, пан вирилист! Не только самый лучший, сладкий и обильный виноград у этого Габджи. Черт с ним, с виноградом! У него есть больше: есть голова на плечах, и есть… — слышишь, Сильвестр?! — есть Кристина!

Сливницкий, староста и Апоштол встали. Болебрух сидит, беспомощно глотая воздух раскрытым ртом. Он тоже хочет подняться, но Апоштол удерживает его за плечи.

— А Кристина у него — как виноградник, — продолжает Эйгледьефка, — так она на совесть обработана, что еле ходит от доброго урожая!

Разошедшийся Эйгледьефка снова наливает себе вина, встает и, тыча стаканом Сильвестру в лицо, выкрикивает:

— Выпьем, Сильвестр, за сбор урожая да за крестины в доме Габджи!

Никто и заметить не успел, как Сильвестр схватил ковшик, вскочил и молниеносно ударил Оливера по голове. Только ручка от ковша осталась у Сильвестра в кулаке — посудина разбилась вдребезги. Но Оливер вовремя прикрыл голову руками, чем и смягчил тяжелый удар. Люди еще не опомнились, а проворный Оливер уже перевернул стол со всем, что на нем находилось, и окровавленной рукой хлестнул Болебруха по лицу. Воспользовавшись замешательством, Оливер схватил своего врага за полы и сунул в кадку. Вмиг вспрыгнув на Болебруха, он начал топтать его сапогами. Апоштол оттащил Оливера своими могучими ручищами. Райчина со Сливницким поднял стол, под которым оказался мокрый Панчуха. Староста первым угадал намерение Панчухи незаметно скрыться и, подбежав к двери, запер ее на ключ.

— Не хватало, Шимон, чтоб ты удрал в такое неподходящее время! — злорадно воскликнул глава общины.

Все наново рассаживаются вокруг стола, ставят на место посуду. На этот раз Сильвестра посадили между старостой и Райчиной. Оливера — между Апоштолом и Мачинкой. Панчухе разрешили занять прежнее место, а Сливницкий поместился там, где сидел Болебрух. Вторая четверть водружается на стол. Ковша нет. Черпают прямо стаканами. Сливницкий встает.

— Слава богу, все кончилось!

Тут он заметил, что из руки Оливера течет кровь.

— Дай-ка руку, Оливер!

На суставах пальцев — глубокие ссадины. Сливницкий выходит из-за стола, отливает немного вина в пустую четверть.

— На, обмой руку, Оливер! И завяжи платком.

Его распоряжение выполняется.

— А с тобой что, Сильвестр? — отеческим тоном спрашивает Сливницкий.

Болебрух молчит. Тяжело ходит его грудь, трудную внутреннюю борьбу ведет сейчас Сильвестр, — наконец гордо отвечает:

— Ничего!

— И то хорошо! — весело и чуть насмешливо соглашается Сливницкий. — А ну, ребята, выпьем! Побились мы, выпили, теперь мириться пора. Выпьем за здоровье друг друга!

Все берутся за стаканы, зачерпывают вина. Последним — Болебрух. Теперь он знает, на что способен Оливер. И он смягчается. Гаснет в нем злоба, сменяясь легкой пристыженностью. Он подумал об Эве, и в голове мелькнуло: а не принадлежит ли она в сердце своем Оливеру? Эта мысль вызвала укол совести. Выпил. Вспомнил о Кристине, которая целиком вся принадлежит Габдже, — и ощутил еще один укол, сильнее. Еще выпил Сильвестр, больше. И уже готов он допустить, что и Оливер, строго говоря, так же несчастен, как и он сам. Опять поднял стакан Сильвестр, выпил. Знает он: проиграл в стычке с Оливером, зато выиграл… Эву. Значит, с Оливером они квиты. А вот Габдже он не простит. Потому и пьет…

Вернулись Кукия с Негреши, и выборные приняли их с теплым вниманием. Никто уже не сидит — все поднялись, толкутся вокруг стола. Все полупьяны, даже Кукия и Негреши: обрадованные волчиндольцы дали им хлебнуть из подаренных бутылок. Павол Апоштол подсадил обоих на бродильные чаны. Райчина с Оливером обслуживают их, стоя на лесенках. Все повернулись к ним, кричат наперебой, смеются, шутят. И пьют — упорно и много. Сливницкий то и дело повторяет:

— Уважаемые выборные, выпьем! Бывает же и в пекле пир!

Староста обхватил за шею хлипкого Панчуху, льет вино ему в глотку. То же самое пробует проделать над Сильвестром Апоштол, но руки его достают только до Болебрухова живота.

Сливницкий затягивает:

А как выехали в море —

слазь с коня, моя зазноба…[8]

Все подхватили, даже Оливер с Болебрухом. У обоих красивые, звучные голоса. Кукия и староста фальшивят, но никто не сердится, потому что надо всем взвивается ясный, почти женский голос Панчухи — чистый, как солнечный луч. Все замолчали, заслушались, зачарованные искусством этого, будто на смех, такого мерзкого человека. У кого есть счеты с Панчухой, тот прощает ему в эту минуту все, — так дивно поет он.

А вино все льется не переставая. Песни. И вино. На перевернутую бочку подняли третью четверть, и она быстро пустеет. Старый винодел заводит, кажется, двенадцатую:

Гей, над садиком стемнело, дождичек полился.

Гей, радовались парни — гей-я-я!

Гей, синенькой фиалке, жизнь моя!

К полуночи все перепились.

На дне бродильного чана заснул Негреши. Он храпит с рыком, рычит даже во сне. Настоящая фамилия его Червик, да пристало к нему прозвище «Негреши». Вот уже почти сорок лет ругается Червик на чем свет стоит, — впрочем, так оно и положено общинному сторожу. Сначала его грубость обижала волчиндольцев, и те усовещивали его: «Штефан, не греши!» А там постепенно и забыли его фамилию. Остался он Штефан Негреши.

На противоположных концах стола задремали Панчуха и Болебрух. Вино свалило. Видно, сильно на них подействовала сегодняшняя