Красное вино - Франтишек Гечко

Приходи, о боже правый!..

Когда пели последнюю строфу, на кафедре появилась тучная фигура настоятеля. Пение утихло, и после краткой молитвы настоятель принялся читать то место Евангелия, где говорится о долгах. Читает он, как и каждый год, громко, с расстановкой, поглядывая на скамьи богачей, среди которых восседает и Габджа: эти слова божьи тесно связаны с получением приходских доходов. Соответственный оттенок ложится и на всю проповедь, бесконечно длинную, напичканную примерами и притчами о должниках и заимодавцах. Для тех, кому не осталось места на скамьях, проповедь настоятеля — истинное мучение. Кто может на что-нибудь опереться — на хоры, на орган или на стены в костельном нефе, на спинки скамей, — тому еще ничего. Дети, набившиеся в передней части костела, почти все опустились на колени, совсем уселись на пятки. Они неспокойны, егозят без конца. Напрасно молодой учитель делает строгие глаза или даже дергает их за волосы, за уши. Героичнее всех держатся девушки: стоят прямо, как елочки. Случается, какой-нибудь из них сделается дурно, особенно в летние жары, но она скорей упадет, чем шелохнется. Не то Иозефка. С той минуты, как Филипа на хорах охватил дурацкий приступ кашля, она принялась теребить свой нос и теребила его до тех пор, пока не потекла струйка крови, — это повод склонить голову и пройти мимо детишек к ризнице. Женщины перешепнулись:

— У нее кровь из носу течет — ну и здорова!

Уже на пороге ризницы девушка не удержалась, метнула искоса взгляд в глубь храма. Нет, она не ошиблась, она хорошо расслышала кашель Филипа: братья скрылись с хоров! А к скамьям продирается Вероника Габджова. Маменька! Иозефка, довольная, входит в ризницу. Костельный служка подбежал к ней, но она, покачав головой, приложила палец к губам:

— Мы придем с ребеночком к концу мессы!

Вероника Габджова явилась в костел в середине проповеди. Живет в сотне шагов отсюда, могла бы и раньше подняться. Вероника — широкая, как колода, и сильная, как буйвол. Не будь этого — вряд ли протолкалась бы через толпу бедняков и через мужскую половину к своей скамье. Работает локтями и плечами, наступает мужикам на ноги, ворчит… Не удивительно, что там, где и яблоку негде упасть, Вероника проходит свободно. Она только сопит, как ведьма. У своей скамьи стала как вкопанная — ее место занято! Подбоченилась Вероника, голову с глазом, повязанным белым платочком, подняла сначала к настоятелю, но тот притворился, что не видит ее; тогда она приступила к преодолению последней преграды: схватила непрошеную гостью за плечо, стащила со скамьи… и с торжествующим видом уселась. Так плюхнулась, что скамья затрещала. Шумно перевела дух. Никто не удивился, не подосадовал.

В половине двенадцатого настоятель закончил проповедь, и началась месса. Зеленомисский органист с помощью голосов верующих наполнил костел чем-то неизъяснимо прекрасным и благородным. Он страшный пьяница, этот органист, но бога хвалить умеет лучше десятерых трезвых. Он так обучил людей петь, что слушать мессу в зеленомисском костеле просто наслаждение. Не один горожанин приезжал послушать не слыханную еще красоту. Когда органист играет — он не видит и не слышит ничего, а в особо чувствительных местах у него даже слезы на глаза наворачиваются. Артист! И молодежь на хорах счастлива, что может петь под его музыку. Органист переходит от одной мелодии к другой, он никогда не довольствуется одной песней. И самое прекрасное у него — именно эти переходы. Вместе с настоятелем, у которого приятный, только чуть сладковатый голос, органист создает нечто, что можно назвать произведением искусства. И насколько в Зеленой Мисе ненавидят пропойную жизнь органиста и проповеди настоятеля, настолько же любят их мессы.

Вот и сегодня, в двадцать первое воскресенье после духова дня, оба состязаются в своем прекрасном труде. И хотя октябрь уже близится к концу, солнечные лучи потоком льются через цветные витражи; на окнах южной стены костела изображены четверо из восьми зеленомисских угодников: Флориан, Мартин, Венделин и Цецилия. Они так и светятся, кичась перед своими собратьями на противоположных окнах. А там, всегда в холодке, стоят: Михаил-архангел, Барбора, Рохус и Ян из Непомук.

Костельный служка громко и долго звонит в колокольчик, призывая к причастию, и тогда Вероника поднимается со скамьи и идет к алтарю. Вышагивает она важно и чинно, склонив голову. За ней никто не следует, — не в обычае людей причащаться во время поздней мессы. Но Вероника пренебрегает обычаями. А органист даже рад, что может еще раз показать свое искусство в полном блеске. Звуки органа и человеческих голосов гулко отозвались под сводами храма:

К господнему престолу,

к господнему престолу,

как приду я, грешный…

Причастившись, Вероника на минутку преклонила у алтаря колени, бия себя в грудь. Потом лениво встала и медленно обернулась. И еще того медленнее пошла к своему месту. Голову она несет высоко — выше всех грехов и скверн мирских. Здоровый глаз ее прищурен и выражает полупрезрительное снисхождение к людям, мимо которых она проходит. Если б можно было — воскликнула бы громко: «Смотрите на меня, грешники, погрязшие в скверне!»

Но и к этим повадкам Вероники давно уже притерпелась Зеленая Миса. Они столь же неотделимы от костела, как настоятель от алтаря или органист от органа.

Когда настоятель провозгласил своим красивым голосом: «Ite missa est»[13], а органист еще более красиво проиграл «Deo gratias»[14], когда они проделали все, что полагается, и священник в сопровождении причта удалился в ризницу, — а надо сказать, что месса затянулась далеко за полдень, — и когда народ уже собрался было выходить из храма, у алтаря появилась маленькая группа: Иозефка с младенцем, повитуха и Микулаш. Они направились к купели. И народ остался на местах. Шепот пошел по рядам. Все заулыбались. Из ризницы вышел настоятель с причетчиком, и обряд крещения начался.

Михал Габджа не стал дожидаться конца и протолкался через толпу мужчин и бедняков — к двери. Зато Вероника, которая сидит в самой середине церкви, переживает адскую муку. Губы ее шевелятся, глаз мечет искры. Стиснула зубы, но и это не помогло, — тогда поспешно стала выбираться вон. Скорее вон! Ах, как бы она сейчас отвела душу, не будь она в храме божием! Она испытывает унижение. Видит злорадные взгляды односельчан… Вероника готова лопнуть от ярости, гнев ослепляет ее. Только на