Красное вино - Франтишек Гечко

что на черные тела коней падали удары ремня, — пена выступила на губах Сильвестра, он бил уже длинным кнутовищем; после каждого удара на лошадиной шкуре вспухала длинная полоса, а Сильвестр все бил — по спине, по голове, по ногам… Кони хрипели, рычали от боли, а ярость хозяина не насыщалась. Он норовил хлестнуть коней под брюхо, по самым чувствительным местам… Один жеребец встал на дыбы, порвал уздечку, вырвался из конюшни. Второй, обезумев от страха, лягнул своего мучителя, — удар копытом пришелся по руке, и Сильвестр выронил кнут.

Потный, потерявший человеческий облик, шатаясь, выбрался Сильвестр из конюшни. Спустился в погреб, прилег под кран початой бочки, стал пить прямо из лохани, как скотина.

Только поздним вечером, когда на небе раскрылись первые звездочки-глазки, дети и слуги вынесли Большого Сильвестра из погреба. В комнате, при свете лампы, когда уложили мертвецки пьяного в кровать, обнаружили, что правая рука его сильно распухла, а на локтевом сгибе мелкой росой проступает черная кровь. Но это заметили уже позже, когда разорвали рукав пиджака и рубашки.

Восемь человек осталось в семье Болебруха после бегства негодника Иожка и бесстыдницы Люции, но не было среди них ни одного, кто обладал бы ясным рассудком и смелым сердцем; поэтому никому и в голову не пришло, что надо бы отправить хозяина в сливницкую больницу, пока он не пришел в себя. Утром, когда он проснулся, пылая жаром, как раскаленный кирпич, он и слышать не пожелал о больнице. Кроме жены, которой он позволил плакать в изножии постели, Сильвестр всех прогнал. После полудня приплелся Негреши, велел принести вина, влил в хозяина, сколько влезло, и себя не обидел; только от Негреши и услышали на Оленьих Склонах наконец разумное слово: он пошептался с работниками, с юным Сильвестром, после чего все набросились на хозяина, связали, уложили в телегу, и те же вороные жеребцы повезли упрямца в Сливницу.

До больницы дотряслись уже к вечеру, Сильвестр был без сознания Очнулся он на третий день, не зная — злиться ему или губы кусать от боли. Жену свою, которую врач впустил в палату лишь после ее долгих просьб, Сильвестр сначала обругал, зачем позволила увезти его в больницу, а потом признался ей, что у него ужасно болит правая рука в локте… Жена, глупая, разревелась и, не успел доктор выставить ее из палаты, сообщила мужу, что правой руки-то… у него уже и нет…

О чем думал, чем терзался Большой Сильвестр все дни и все ночи долгих трех недель, что он провел в сливницкой больнице, — насколько горячка вообще позволяла ему думать и терзаться, — навсегда останется его тайной. Жене, приходившей к нему ежедневно, улыбался, младшим детям протягивал для поцелуя левую руку, старался погладить их, но не произносил ни слова. А когда в его воспаленных легких наступил перелом к жизни, он повернулся спиной к негоднику Иожку, чтоб тот понял и не являлся больше… На бесстыдницу Люцию в первый раз он смотрел неподвижным и враждебным взглядом своих глубоко запавших глаз, во второй раз — укоризненно и сердито, в третий — печально… На вопросы дочери не отвечал и не спрашивал ее ни о чем. И это было единственной причиной, по которой Люция еще не стала венчанной женой, но все еще жила в состоянии греха.

Но когда она вошла к отцу в четвертый раз, Большой Сильвестр глубоко вздохнул.

— Приходи ко мне завтра с ним, — прошептал этот человек, столь поздно победивший самого себя, и глаза его утонули в слезах. — И Иожка прихвати с этой… его…

Когда молодые Болебрухи вместе с молодыми Габджами вошли в больничную палату, Большой Сильвестр уже сидел в кровати. Вернее, не сидел, — просто спиной опирался на подушки, высоко наложенные в изголовье. Лицо у него было бледное, измученное; но едва приоткрылась дверь, как щеки больного порозовели, веки заплясали. Сильвестр часто заморгал.

— Татенька, господи, вы плачете?! — испуганно воскликнула Люция, бросаясь к постели.

Иожко, растерянный, приближался медленно — он был из породы недоверчивых. Магдалена остановилась посередине комнаты. А Марек, как только взгляд его скрестился со взглядом Люцийкиного отца, незаметно выскользнул за дверь.

— Ах, не плачу я, — вздохнул хозяин Оленьих Склонов, — просто радуюсь, что вы пришли… дети! — Он по очереди подал всем руку. — Придется уж вам довольствоваться одной левой, правой-то нет, — проговорил он с покорностью судьбе и повернул голову к правому плечу, где в пустом рукаве рубашки шевелилась короткая культя.

— Пока была у меня правая рука, — кающимся тоном продолжал безрукий, — любил только вас двоих, — он погладил взглядом дочь и сына, — а теперь, когда ее нет… и ты уже… родной мне стала, — остановил он взор на Магдалене.

Люция и Иожко вытерли глаза, Магдаленка, не ожидавшая такой ласки от человека, который знал в жизни почти одно только дело — ненавидеть обитателей домика с красно-голубой каймой, — часто заморгала. О Мареке не было упомянуто, и Люция даже не заметила, что его нет в комнате.

— Лежал я тут, в этой келье, наедине сам с собой, — усмехаясь, заговорил безрукий, — и будто все эти три недели пробыл в чистилище. Надо было мне калекой стать, чтобы понял я — что я за человек…

— Татенька, пожалуйста, не говорите так! — взмолилась Люция.

— Я научился правду говорить. Твоя маменька могла еще жить, если б другой у нее муж был… если б от дверей костела убежала она к Оливеру Эйгледьефке… Да и тот был бы жив! Все могло быть иначе, если б не я, одержимый всеми грехами…

— Все мы грешны, дяденька, — вставила Магдаленка.

— Отныне называй меня отцом. — И калека пристально посмотрел в лицо невестки.

Потом он свернул разговор на более гладкую дорожку. Спросил сына:

— Когда виноград собирать начнете?

— На той неделе. Негреши ходил по домам, чтоб с понедельника начинали.

— Вот что, сынок, перебирайся-ка ты с женой на Оленьи Склоны и с богом начинай сбор! А я тут еще недельку пролежу. Хозяйствуй… я уж… устал…

Иожко победно взглянул на Магдаленку, благодарно — на отца. Молодая женщина всплеснула руками, робко пробормотала:

— Да как же я приду… на Оленьи Склоны… такая бедная! Что я принесу с собой?..

— Сердце! — вскричал Большой Сильвестр.

Магдаленка, покраснев, отвернулась от свекра.

— И ты, доченька, — обратился Сильвестр к Люции, — послушай моего совета, возвращайся на Оленьи Склоны! Вот твой-то… как бишь его — только вошел, сразу и удрал… Бросил он тебя, дитя мое…

Люция встрепенулась, повела вокруг встревоженным взглядом — действительно, Марека не было! Минута была критическая. Сразу вспомнилось, сколько пришлось ей плакать, пока притащила Марека в Сливницу, пока втолкнула