Красное вино - Франтишек Гечко

— У приходской усадьбы придержи! — крикнул Негреши.

Марек осадил коней, вопросительно обернулся к сторожу. Тот сидел, откинувшись по-барски, не хуже самого барона Иозефи. Ах, как стар, как несказанно стар был Штефан Червик! Но глубоко запавшие глазки его так и играли.

— Ну, бери свою святыню да ступай попроси преподобного отца… чтоб уладил ваши дела… Быстро!

Молодые люди спустились на землю, передали вожжи старику. Тот взмостился на козлы — сидел, попыхивал трубочкой, наблюдая за Местечком. Священник долго держал влюбленных — не иначе как исповедовал. За это время мимо коляски в обе стороны прошло множество людей, проехало много телег на лошадях и волах. И каждый, кто любопытствовал, мог услышать что-нибудь интересное: Негреши с высоты козел раздавал, сколько мог, направо и налево и правды, и вымыслы, и сквернословия Нетерпеливые жеребцы били копытами, высекали в булыжнике искры… Через час, когда уже вся Зеленая Миса знала что к чему, провинившиеся наконец вышли на улицу в сопровождении улыбающегося священника.

— Ну-ка, ваше преподобие, отстегайте их хорошенько, грешников. Да святится имя господне!.. — приподнял Негреши широкополую шляпу, засаленную от ветхости.

— Я уже так и сделал, дедушка, — еще шире улыбнулся настоятель, и огромный кадык заходил по его длинной шее. Он за руку попрощался с молодыми. — А вы как поживаете, Червик?

— Неважно, — осклабился тот. — Мне бы, ваша милость, все пить да пить… Чем старше становлюсь, тем и жажда моя сильнее… А что, оглашение будет, нет ли?

— Будет, — успокоил его настоятель. — В воскресенье. Да у меня сердце разорвалось бы, если б я не выполнил их просьбы…

— И я так думаю, ваша милость!

Негреши слез с козел, пустился вниз по дороге. Отсюда он и пешком доберется — габджовская усадьба совсем близко.

Люция села на место Негреши, Марек — на козлы. Он подогнал коней прямо к дверям дома, свернув с улицы в переулок. Дверь стояла настежь, на пороге ждала их бабка — Вероника Габджова.

— Иди, иди, внученька! — раскрыла старуха объятия.

Пошла с Люцией в сени, крикнула внуку через плечо:

— А ты лошадей распряги!

В раскрытых воротах уже стоял Негреши. Марек тронул вожжи — и его охватило странное чувство: вот он в родной дом входит зятем… Ставя лошадей в конюшню с помощью работника, он серьезно подумывал — а не удрать ли через гумно к Паршивой речке, а оттуда, тропинкой, в «Тюльпан»?

Он просто не успел выполнить это намерение: пора было войти в дом, поздороваться с бабкой. Комнату немного прибрали, на столе стояло угощение. Люция сидела сбоку стола, напротив Негреши. Бабка опустилась на стул напротив хозяйского места, сурово проговорила:

— Садись за стол, Марко, как дед в завещании велел!

Марек, весь красный, занял хозяйское, дедово место. Вероника шепнула Негреши:

— Думала я, там будет сидеть мой сын… а видишь, Штефан, и внуку там хорошо сидится!

Она встала, разлила по чаркам черную кровь, подняла свою чарку, чокнулась. И строго посмотрела на внука.

— Только не думай, что сразу так и позволю тебе здесь остаться. Сядешь на это место тогда, когда вот ей… Люцийке… в верности поклянешься перед алтарем и когда вместе с женой хозяйство в порядок приведешь. Учился ты много — поди хватит у тебя смекалки, чтоб уплатить долги! А тогда уж… что ж… садись на хозяйское место, сиди там хоть до смерти!

Тут она обернулась к Люции, дрожавшей от волнения, погладила ее по голове, подбодрила:

— А ты, внученька… что это я хотела сказать… да, зять и сын вчера намекнули мне, что поручатся за тебя в банке… Надо нам из долгов вылезать, а то продадут с молотка.

Марек уставился на бабку с таким чувством, как будто его ударили по лицу. Старуха прикрикнула на него:

— Что смотришь? Ведь Люцинька-то все же получит свою часть — отец ее не вечно жить будет…

В словах старой Габджовой, в ее лице, в ее ласках столько неслыханной нежности! Ах, если б много лет назад она вот так же приветила Урбанову Кристину — бедняжка умерла бы на месте от радости. И конечно, не бежала бы в Волчиндол с сыном и внуком этой непреклонной старой женщины…

ОТКАЗ

Господа изволили вернуться с курорта вечером, накануне первого сентября. Вышли из автомобиля — загорелые, помолодевшие. Подали адъюнкту руки, жесткие от колец, осведомились, что нового, все ли в порядке, и с удовольствием проследовали в свои сенаторские покои. Но, прежде чем захлопнуть за собой дверь, хозяин выразил желание выслушать из уст адъюнкта более подробный отчет о делах экономии, — он рад будет видеть его в тишине и уюте господской столовой, скажем, после девяти часов вечера.

Адъюнкт удалился к себе, настрочил столько абзацев, столько цифровых колонок, сколько счел нужным для полного отчета о своем труде. Едва дописал — вошла служанка с ужином и сказала, что пан и пани не желают, чтобы он… утруждал их.

Марек, не прикоснувшись к ужину, сел и написал:

«Нижние Шенки. Экономия «Тюльпан».

Д-ру прав, помещику

Матушу Грайноге.

Милостивый государь!

Благодарю за доверие, которым Вы почтили меня, пригласив управлять Вашей экономией. Настоящим письмом заявляю о своем отказе от места с 15 сентября с. г. Надеюсь, что в этот день я получу возможность окончить службу в качестве адъюнкта и покинуть «Тюльпан».

С совершенным почтением

Марек Габджа».

Затем он съел ужин, вовсе не намереваясь оставаться голодным, и настрочил еще письмо Люции. Пока он покрыл мелким почерком восемь страничек канцелярской бумаги, наступила полночь, — и самое мудрое, что он мог сделать, это лечь спать. Спал он так сладко, так крепко, как ни разу за все время своего пребывания в «Тюльпане», и встал таким свежим и радостным, что сам себе дивился: все утро насвистывал самые веселые песенки! Во время дойки шутил со скотниками, во время кормления развлекал батраков политическими разговорами — через месяц предстояли выборы; коней и волов отправил пахать с особым весельем и потом, забыв сам поесть, кормил соломорезку соломой и сеном, только бы не уходить от батраков, которые тоже веселились: вчера решили сочетаться браком Кубо-скотник с Качей-коровницей… Вот только свеклу выкопают и навоз на поля вывезут!

— Вас хозяин зовет, он в конторе! — крикнула служанка, высунувшись из двери.

Марек нашел Грайногу в своей комнате за столом; сидел, барабанил по столу пальцами. Достаточно было одного взгляда, чтобы точно угадать,