Красное вино - Франтишек Гечко

нем какое-то мужское свойство. После проповеди, когда священник огласил предстоящее бракосочетание Оливера Эйгледьефки с Эвой Закальцовой, Сильвестра осенила далеко не христолюбивая мысль. Выбравшись из толпы молящихся, он пересек площадь и направился к корчме «У Жадного Вола». Вошел он через двор, так как во время богослужения вход с улицы закрывался. В распивочной сидел Штефан Негреши с пятью другими безбожниками; попойка была в самом разгаре. Сильвестр шепнул Штефану несколько слов, и тот мигом исчез. Сильвестр заплатил за него и, не проронив ни звука, вернулся в костел — просить прощения у милосердного бога…

Все получилось так просто и естественно, что Болебрух даже испугался собственной победы. Вся дальняя родня, весьма многочисленная и в Зеленой Мисе, и в окрестных деревнях, дружно одобрила брак Сильвестра с Эвой Закальцовой. Знала родня — Сильвестр все равно сделает по-своему, даже если его и отговаривать; он никогда не считался с мнением родных, как бы они к нему ни подлаживались.

Эва была сильная, ласковая, довольно пригожая и довольно богатая. Правда, ее приданое не достигало и восьмой доли Сильвестрова состояния, но для Болебруха, который мог питать серьезные намерения насчет бесприданницы Кристины, это не было помехой. Конечно, Эва любила Оливера, но Негреши собаку съел на сватовстве: сначала уговорил родителей, потом и Эву. Куда Эйгледьефке равняться с Болебрухом! Это было ясно каждому, в том числе и самой невесте. В своем отношении к земным делам она не очень отличалась от милых родителей. Добродушная, легко поддающаяся настроению, пассивная и покорная — она вдруг исполнилась желанием привязать, себя к более мощному колу, который не всякий ветер выворотит из земли. И попала она в объятия Сильвестра — спелая и, ароматная, — будто никогда и не давала Оливеру слова верности.

Эвино богатство было ни к чему Болебруху. У него своего хватало. Все семеро его братьев и сестер умерли в младенчестве, а пока он вырос, родители успели выплатить наследственные доли всем дядьям и теткам, — и умерли с горя, что не сумели выполнить последнюю задачу: сына не женили. В сердечных делах он ускользал из-под их опеки. Был он уже совсем взрослый парень, сластолюбивый, безнравственный и жизни беспорядочной, зато славился работоспособностью, упорством и смекалкой. В нем с избытком обнаруживались свойства, которые он в любое время мог превратить в звонкую монету.

Кристину он любил. Но она боялась его. Он не принадлежал к тому разряду молодых мужчин, к которым девушки льнут из любви. Такой любви не питала Кристина к Сильвестру. И она оставалась хозяйкой своего сердца, пока не вернулся из армии Урбан. Ах, Урбан — это было совсем другое дело! Затмение солнца в ясный день, несказанная сладость и безмерное доверие… куда до него Сильвестру Болебруху!

Молодые Болебрухи жили после свадьбы счастливо. Эва затопила мужа бурным половодьем женской преданности, и он прямо захлебывался в супружеских наслаждениях. Она внесла в его дом все, что нужно мужчине. Она понимала его, отвечала его распаленному желанию, как только ему было угодно. Немного грубовато — зато плодотворно.

Когда родился Иожко, Сильвестр чуть с ума не сошел от радости. Поднял верещавшего младенца, крепко прижал к себе правой рукой, а левой схватил бутылку вина и так, в плясе, прошел с наследником через дом и двор, через конюшню, в подвал… Через два года родилась Люция. По этому поводу Сильвестр, возможно, безумствовал бы еще больше, но в день, когда она появилась на свет, по Волчиндолу разнеслась весть, что Габджи переехали на Волчьи Куты. И Сильвестр вспомнил Кристину…

В субботу на святого Иосифа солнце встало теплое, ласковое. Проснулись весенние запахи, напоминая о виноградниках. Около десяти утра от земли вдруг поднялся пар. Белыми клубами закурились склоны и седловины, обращенные к югу, — будто сказочный змей поджег Волчиндол. Лениво расползался белый пар по бокам холмов, запутывался в ветвях деревьев, но не мог закрыть их целиком. Голые кроны торчали, как метлы над разорванной холстиной. То шла весна.

Урбан Габджа собрался на Долгую Пустошь — хотел, выкопать несколько кустов шиповника. Он вздумал высадить их вдоль дорожки на своем винограднике. С мешком и мотыгой шагнул он из сарая, и одновременно из дому вышла Кристина с детьми. Магдушка на руках у матери открыла глазки, жмурится на свет и воркует, силясь высвободить ручки. Марек шлепает ножками по лужам, разбрызгивая фонтанчики грязи. Кристина, любуясь поднимающимся от земли паром, блуждает взглядом по Волчиндолу.

Урбану показалось неудобным молча пройти мимо своих.

— Вот за шиповником собрался, — сказал он.

— А мы тебя немножко проводим! — обрадовалась Кристина.

Пошли. От весеннего духа сладко кружилась голова. Там, где дорожка начинает подниматься по склону, остановились. Такая благодатная настала пора, что прямо велит им любить…

Постояли, разошлись: Урбан — наверх, Кристина — вниз, домой. Трижды обернулись они, трижды махнули друг другу рукой. И еще с самого верха, с макушки Волчьих Кутов, взмахнул Урбан мешком.

Конечно, ни тот, ни другая не подозревали, что в одном из шести окон болебруховского дома на Оленьих Склонах недвижно застыло перекошенное лицо Большого Сильвестра. Он все видел. И все понимал. От его хищного взора не укрылось ничто из любовного действа, разыгравшегося сейчас на Волчьих Кутах. Вон он, Урбан Габджа, танцующим шагом идет по дороге, заросшей бурьяном и терновником, несет на плече мотыгу и мешок. Знает Сильвестр, зачем идет Урбан: на общинном выпасе выкопает кусты шиповника, чтоб еще лучше украсить ту, которую отнял у него когда-то.

С некоторых пор Сильвестр стал ворчать на свою Эву, избегать ее. Перестал реагировать на супружеские недоумения. Иной раз ему самому казалось, что он теряет рассудок. Приказал себе не отдаляться от жены — не помогло: видит он только ту, с Волчьих Кутов. Делал попытки — носил Эву на руках, обнимал ее вместе с детьми, входил к ней, ждущей, ночью — и каждый раз чуть не плакал: не то! А понимал ведь, что Кристина потеряна для него навсегда. Знает он породу Габджей. И мысли не пытается допустить, чтобы кто-нибудь из них отдал то, за что однажды ухватился. Остается ему только ненависть…

Однако… и месть имеет свои законы и формы. Легко мстить, когда есть зацепка. Любая зацепка, хоть какая-нибудь малость. Судиться, драться, грабить людей и вообще сводить счеты можно только на людях. Все равно где — в поле, в корчме, на суде. С одной стороны потерпевшие, с другой — обидчики; тут свидетели — там адвокаты. Безразлично какие. Но они есть! А что у него, у Сильвестра? Ничего! Одна только ненависть, да и та придавлена где-то глубоко в душе. Не может он никому довериться: