Красное вино - Франтишек Гечко

В этом пункте и Рафаэль и Зуза рассуждают вполне здраво: не вечно ведь жить старым пакостникам! Вера — великое дело, особенно если она родилась в сердцах одиноких сирот, но следовало бы подкрепить ее договором и приложить его к Панчуховым документам на владение землей…

Пока в Волчиндол не переселились Габджи, вся злость Панчухи изливалась на приемышей да на Оливера Эйгледьефку, нижнего соседа. Впрочем, если сказать правду, жертвами Панчуховой злобы были и еще несколько подобных Оливеру «голодранцев». Много сил положил Оливер, чтоб давать отпор соседу, особенно после женитьбы. Только когда по другую сторону Панчухи поселились Габджи, вздохнул немного Оливер: Панчуха повел наступление на новых соседей, — и тем ожесточеннее, чем более они ему уступали. «Что с пьяницы возьмешь?» — утешали друг друга Урбан и Кристина, но скоро поняли, что одними утешениями тут не обойдешься. Для совместной обороны следовало объединить дом номер тридцать с домом номер двадцать восемь, чтобы общими усилиями противостоять дому номер двадцать девять, откуда Панчуха брызгал ядовитой слюной в обе стороны — направо и налево.

Много работы у волчиндольцев в пору обрезки и подвязки лоз. Вся жизнь из домов переносится в виноградники. Лоза тянется вверх, просит, чтоб ее подвязали к кольям.

Панчуха, как обычно, поспал днем; проснувшись, ощутил жажду и шмыгнул в подвал. Выбравшись оттуда на яркое солнце, он протер ослепленные глаза, и тут в его мозгу проклюнулась мысль, что имуществу его чинится страшный вред: Габджовы гусята подлезли под забор и пасутся себе на зеленой травке под его, Панчухи, яблонями! Гусыня-мать с тревожным гагаканьем бегает вдоль забора в габджовском саду, просовывает длинную шею между досками, сзывает своих малышей. Но непослушны гусиные детки, покрытые зелено-желтым пухом, — разбрелись по саду Панчухи, щиплют осот.

Панчуха рванулся было к ним, да вспомнил, что надо бы взять хоть что-нибудь в руки. И тут он заметил Марека Габджу: мальчик бежал через сад к гусятам. Марек успел уже просунуть под забор двух-трех гусят, когда к месту происшествия примчался Панчуха.

— Так-то ты пасешь?!

Ребенок вздрогнул: он так испугался, что даже не вскрикнул. Только голову поднял, а сам сжался в комочек. Пьяница ударил его по спине — даже и не очень сильно, но достаточно, чтоб отбросить его в крапиву. Детский плач раздражает пьяницу, кажется ему чем-то противным, скользким — он-то сам, Панчуха, избавлен от всего этого — детей у него, слава богу, нет… Схватив Марека поперек туловища, он раскачал его обеими руками и перебросил через забор!

— Ступай к себе на двор, паршивец! — крикнул он вслед и, приплясывая среди пищащих гусят, принялся давить их ногами.

За глухим звуком падения детского тела последовала тишина. И только через несколько секунд взвился высокий, жалобный детский вопль. Панчуха испугался. Он увидел, как извивается в траве сынишка «голодранца», увидел, что лицо ребенка залито кровью, — и отвага покинула его. Безмерная злоба разжижилась каплями трусости. Он счел самым разумным скрыться в доме и запереть дверь на ключ. Панчуха поступил так, как в подобных случаях поступают все трусы.

Урбан с Кристиной работали на Волчьих Кутах. Кристина как раз отошла взглянуть на Магдаленку, которая спала в самодельной люльке из куска холстины, подвязанной к кольям; вдруг матери показалось, что она слышит далекий плач Марека.

— Марек! — испуганно крикнула она.

Зной. Тишина. Чудесный майский день в разгаре. Совсем недавно Марека послали домой — подбросить гусятам немного осота.

— Пора бы ему вернуться, — сказал Урбан, озабоченно вглядываясь в то, что чернело и клубилось в северо-западной части небосклона.

В эту минуту снизу долетел громкий страдальческий вопль Марека. Урбана словно ветром подхватило — помчался длинными скачками вниз, без дороги, прямиком туда, откуда летел, возвещая беду, детский крик, какого Урбан никогда еще не слышал из груди своего сына. Он уже подбегал к саду с задней стороны, где росли деревья, и увидел через забор, как Панчуха торопливо скрывается в доме. Но ему и в голову не пришло связывать плач своего ребенка с этим злым человеком. Только когда он нашел сына с окровавленным лицом и руками, корчившегося в траве, совсем осипшего от крика, только когда поднял его на руки, — заметил в саду Панчухи что-то зелено-желтое. Там еще пищали три Кристининых гусенка; остальные лежали, раздавленные, в траве.

Урбан понял все.

Застыл у забора, прижимая к себе окровавленного сына, — зубы стиснул, на лбу вздулась голубая жила. Ему казалось — он теряет рассудок. Услышал причитания Кристины, которая бежала сюда с Магдаленкой на руках. Солнце вдруг погасло, в верхушках яблонь и слив зашевелился ветер. Где-то далеко, за Оленьими Склонами, перекатывался гром — глухой, зловещий. Все произошло так неожиданно быстро и одновременно нагромоздилось одно на другое, что некогда было ни раздумывать, ни предпринимать что-либо. Урбан, оглохший и ослепший, двинулся, неся малыша, к Кристине. Что-то теплое, расслабляющее навертывалось на глаза… Слезы… Кристина, увидев кровь на лице Марека, разом замолчала, словно причитания комком застряли в горле; она задохнулась.

Едва успел Урбан уйти в дом со своими любимыми, как стало совсем темно. Небо над Волчиндолом исполосовали молнии. И, прежде чем отгрохотали оглушительные раскаты грома, посыпался град. Забарабанил по черепичной крыше. Хлестнул по окнам. Наружные стекла, жалобно продребезжав, разлетелись вдребезги.

— И тому, наверху, как раз приспичило! — в отчаянии воскликнул Урбан, взглянув на небо.

Он промыл вином лицо Марека; ссадина над правым глазом хоть и велика, но как будто не опасна. Малыша перевязали полотняными тряпочками, напоили разведенным вином и, еще плачущего, уложили в кроватку. Он тотчас уснул под грохот страшной грозы, изредка всхлипывая и прерывисто вздыхая…

Только тогда бросился Урбан к окнам. Град сыпался реже, зато на смену ему полил как из ведра дождь. Гром бесновался в вышине. Плакала Кристина у зажженной сретенской свечки; лихорадочно перебирала Четки.

— Сохрани и спаси нас, господи, от мороза и града!

— И от этой собаки! — выдавил сквозь стиснутые зубы Урбан.

Он шагнул к двери. В глазах его горела ненависть.

— Не ходи! — крикнула Кристина, метнулась к двери, загородила ему дорогу; стоит вся в слезах, руку положила на дверную скобу.

Урбан обнял жену, отвел, усадил на диванчик.

— Не бойся, ничего я ему не сделаю… убью только!

— Боже мой, Урбан!.. — Она рухнула перед ним на колени, умоляюще сжав руки.

Он вышел, глухой к ее мольбе. Кристина выбежала за ним на дождь. Обхватила руками, повисла на шее. Он шел не останавливаясь. Шел, не соображая ничего. Шагал то хрусткому граду, волоча за собой вцепившуюся в него жену. Вода журчащими ручейками текла через двор к калитке — мутная, вспененная. Под деревьями — кучки