Красное вино - Франтишек Гечко

— Я к Оливеру, — фальшивым тоном сказал Урбан.

— Побожись! — простонала жена.

— Ей-богу! — крикнул он.

Она отпустила его, пошла к дому. Не поверила. Урбан подождал, пока она войдет в дом, и двинулся дальше, но не по дороге, а через двор, к Волчьим Кутам. Меся ногами грязь, поднимался он вверх по тропинке, и лицо его было страшно. Гнев и жажда мести сверкали в налившихся кровью глазах…

Виноградник был побит беспощадно. Молодые побеги лежали в междурядьях, словно втоптанные в грязь, лишь кое-где уцелели они и торчали охлестанные, с сорванными листьями. Гроздей почти нигде не осталось. Только там, где растут персиковые деревья, узкой полосой за ними, лозы пострадали меньше. Но это почти ничто. Персиковых деревьев в винограднике мало.

Урбан поднялся до самого верха своего побитого виноградника. Солнце уже прорывалось сквозь редкую завесу расходящихся туч, медленно плывших к Сливнице. Было часа четыре, может быть — пять дня.

Дрожь отчаяния охватила Урбана: только сейчас, при солнечном свете, увидел он поистине дьявольскую картину опустошения. Закрыл глаза. Опустился на колени, прямо в раскисшую почву, поднял кулаки над головой и, обратив к небу невидящие глаза, взревел раненым зверем:

— За что наказываешь так меня, самого малого?

И он рухнул во весь свой рост на мокрую землю. Руками, ногами царапал, рвал ее; губы, приникшие к голой глине, бормотали непонятные проклятия, которые бесследно поглощала, глушила земля.

Наконец, взяв себя в руки, Урбан вскочил и бегом — через виноградники Панчухи и Эйгледьефки, пересек Бараний Лоб — на Воловьи Хребты. В душе своей, как в горсти, нес всю свою бедность и малость. Не смотрел по сторонам, не замечал ничего. Только чувствовал — болит и давит у него где-то внутри…

В саду замедлил шаг; вошел в виноградник… а град и не тронул его! Урбан заметался по междурядьям, не веря глазам: никаких следов града на Воловьих Хребтах! Лишь там и сям надорван лист, сбита тяжелая гроздь, а в остальном только намокло. Руками, облепленными грязью, протер Урбан глаза — хорошо ли видит, ущипнул себя за щеку — верно ли, что все это не сон?..

Да нет! Его второе детище — на Воловьих Хребтах — цело!

Урбан стоял посреди виноградника. В руки, в ноги, в голову, в мозг хлынула теплая кровь. Подняв лицо к небу, он виновато шепнул:

— А ты не такой уж злой! Тогда… и я не убью того…

По дороге домой ему встретился Негреши.

— Тебе повестка в суд. По жалобе Болебруха…

— Давай сюда!

— Панчуха свидетелем идет.

Негреши только было собрался обстоятельно сообщить Габдже о том, что в Зеленой Мисе и капли с неба не упало, что Виноградники Черешневый, Новый и на Старой и Молодой Рощах только слегка побрызгало, как Урбан, сунув повестку в карман мокрой куртки, быстро зашагал вверх по Волчиндолу.

— Нет, я не убью его! Только изобью как следует…

Тут он вспомнил: Панчуха будет свидетелем в собачьем Болебруховом деле — и, конечно, присягнет так, как захочется Сильвестру.

— Или лучше в суд на него подам, на паскуду! — окончательно решил Урбан и, наполовину удовлетворенный, вошел в свою калитку.

Урбан Габджа вообразил, что, выиграв тяжбу против Болебруха, он получит право смотреть увереннее, выше вскинуть голову. У него точно такое же чувство, как у жаждущего, которому дали вволю напиться вина. Но он сильно ошибался, если считал оконченным дело, в котором ничего нельзя было изменить.

И действительно — Урбан легко выиграл судебное дело. Ему и пальцем не пришлось шевельнуть — приговор мог быть только в его пользу. Он свалился в руки Габджи как спелая груша. И Габджа, довольный таким оборотом, спокойно проглотил его, даже не дав себе труда пооглядеться вокруг.

Однако жизнь, укоренившаяся в Волчиндоле, не дарит дешевых побед. Большой Сильвестр, решившись подать в суд на Габджу, не думал восстанавливать через суд свою замаранную честь. Не в чести тут было дело. Владелец бескрайних виноградников, садов и пашен, раскинувшихся на землях не одной, а трех деревень, вполне мог позволить себе прожить и без чести. Для людей, которым не перед кем гнуться, такой довесок в счет не идет.

Большой Сильвестр предвидел даже то, что натворит на суде главная свидетельница — его собственная жена Эва. Сразу после происшествия в день святого Иосифа, после неудавшейся травли собаками, Сильвестр окончательно убедился, что Эва — противник едва ли не более опасный, чем сам Габджа. Отношения с женой ограничивались теперь у Болебруха самонужнейшими интересами хозяйства; в этих отношениях не осталось ничего семейного — кроме нескольких ниточек, чтоб еще можно было залатать драные рукава, чтоб не торчали наружу голые локти…

Эва накудахтала на суде даже и о том, о чем ее вовсе не спрашивали. Если б Габджа ухватился за ее показания — ему присудили бы возмещение ущерба пожирнее. Сильвестр на его месте не постеснялся бы до последней капли выжать масло из семян. Эва, раздражительная из-за беременности, считала поведение мужа изменой себе и не рожденному еще младенцу. Она рассказала не только о том, что видела и слышала, но еще и о том, что знала и чувствовала. Получилось не судебное разбирательство, а комедия, в публике — изумленные восклицания и смех… С делом покончили быстро. Панчуха в роли свидетеля даже не понадобился, хотя было бы весьма поучительно выслушать и его гнусные показания.

На длинном хмуром лице Болебруха можно было, правда, прочитать признаки гнева, но сердце и кровь его упивались радостью. Внутренне спор-то выиграл он! Выиграл в двояком смысле: отвел глаза Эве — потому что она, глупая, не скоро поймет, куда метит ее муж, если он какое-то время будет притворяться побежденным и разбитым; и волчиндольских людей и людишек он накрыл теперь своей ладонью, потому что ведь после такого провала, какого не терпел еще ни один Болебрух, никто уже не станет дивиться, если он облачит свою обнаженную месть Габдже в одежду реальности. Теперь при малейшем поводе Сильвестр может без опасений накинуть эту одежду, прикрывая то, что без нее всем бросилось бы в глаза. Кому теперь придет в голову искать в гневе Сильвестра против Габджи какую-нибудь иную причину? Не о первой причине — о последней будут думать! Вот за что сумел надежно ухватиться Болебрух. Какой великолепный подарок судьбы! Какой острый, тонкий и длинный нож в руках Сильвестра!

Урбан очень скоро ощутил прикосновение этого острия.

После дерзкого поступка Панчухи Урбан решил сначала обратиться в суд. Оливер Эйгледьефка его уговаривал,