Красное вино - Франтишек Гечко

Урбан с Оливером просидели у Гната до вечера. Днем, когда посетители кабачка разошлись по домам обедать, начались переговоры: сломанный стол, треснувшая скамья, пять поврежденных стульев, разбитые окна, пятнадцать стаканов вдребезги, три графина… черт подери, даже если считать вполцены, и то не меньше полусотни! Бойцы наши только смеялись в ответ. Дергали хозяина за волосы, толкали под ребра. В конце концов решили выложить по десятке с носа, зато уж вина Кровавому Гнату не продавать… Это испугало трактирщика: вся репутация его заведения основана именно на волчиндольском вине, а Урбан с Оливером и делают то самое вино… В их подвалах есть еще запасы — хотя сбор урожая недалек, они сохранили добрую четверть прошлогоднего, а цены на вино ползут вверх, потому что в предгорьях, в окрестностях Голубого Города, град побил все виноградники, и единственная надежда теперь — на гнусную дыру по названию Волчиндол. Гнат знает — там тоже был град, но он прошел узкой полосой: через земли Болебруха, Ребра, Сливницкого, Габджи и Панчухи. Но у всех у них, кроме Ребра, есть виноградники в других местах, где дождик только покапал.

В конце концов договорились, что через два дня Гнат приедет с двумя телегами, и каждый из победителей продаст ему тридцать оковов по шестидесяти восьми за сто.

— Да за ущерб дайте по десятке! — взмолился трактирщик.

— Заткнись!

— Ну хоть по пятерке! — клянчил Гнат Кровосос.

— Выбирай: вино — или компенсация! — заявил Урбан.

— Пойдем, Урбан, чего руки марать, — не очень убежденно предложил Оливер.

— Ладно, давайте вино!

— Присылай телеги! — весело крикнул Урбан.

— Послезавтра, только пораньше, часа в четыре утра! — добавил Оливер, выходя из двери.

ПЕРОНОСПОРА[15]

Волчьи Куты, побитые градом, стояли голые до середины июня. За три недели Урбан и взгляда не бросил на этот солнечный склон из-за угла своего домика. Кристина, где только можно было копнуть мотыгой, посадила фасоль и горох, чтобы хоть так, на бабий лад, использовать землю. Когда бобовые взошли и начали цвести, склон зазеленел, выманил Урбана из его норы. Оказалось, обрабатывать виноградник — дело стоящее: теплая почва заставила лозу раскрыть слепые глазки и выгнала даже карликовые побеги. Урбан нашел свой виноградник густым, как конская грива: вместо сломанных побегов потянулись новые, снизу. А внимательно приглядевшись, Урбан понял, что в зеленой гуще прячется треть урожая, на который он уже махнул рукой.

Урбан с Кристиной ринулись в работу. Проредили, подвязали, в каждом втором междурядье вырвали фасоль и горох, взрыхлили землю. Когда с этим было покончено, у них осталось еще достаточно времени, чтоб налюбоваться своими винородными Воловьими Хребтами, продать черешню, окучить картошку и кукурузу на арендованной у церковного прихода земле в Долинках и осмотреть ячмень с подсеянной люцерной за Паршивой речкой — тоже на арендованном участке.

Но позже, когда поползли слухи, будто в деревнях ниже Сливницы уже желтеет рожь, работы особенной не стало. Бывают в Волчиндоле времена передышки: когда отцветает виноград и когда мякнут ягоды. Тогда отдыхают виноградари, особенно те, у кого немного земли под хлебами.

Старый Сливницкий увидел как-то: Урбан слоняется по двору, выискивая себе работу, которая, по мнению Сливницкого, вполне может обождать; окликнул через забор:

— А косить не пойдешь?

Урбан обрадовался. Уже два года не держал он косы в руках. А сколько косил, бывало, у отца в Зеленой Мисе! Даже дрогнуло что-то в груди. Посмотрел на свои руки, виновато усмехнулся:

— У меня и косы-то нету… Надо бы в Сливницу сходить…

— Зачем! У меня выберешь, какая по вкусу придется.

— А когда? — согласился Урбан.

— Завтра на блатницком. Послезавтра в Чертовой Пасти. За два дня скосите с моим Франчишем.

— Ладно.

Томаш Сливницкий ведет хозяйство мудро. Не увлекается чем-то одним, ничему не отдается всем сердцем. Он не может равняться с Сильвестром Болебрухом, потому что у того вдвое больше земли, но в доходности своего хозяйства вполне может с ним потягаться. Винограднику он почти не уделяет внимания. Его фруктовый сад — самый крупный в Волчиндоле, но Сливницкий не очень-то гонится за качеством. Все равно фрукты хорошо не продашь — у него только летние сорта и совсем обыкновенные и по величине и по качеству. Сливницкий закладывает фрукты в кадки, где они бродят, а потом, зимой, свозит бражку в Сливницу на спиртозавод. Но прибыль от этого невелика.

Вот пахотные земли свои он засевает не так, как все. Пшеницы, ржи, ячменя сеет понемногу, зато большое место отводит кукурузе, кормовой свекле, люцерне и маку. На более тяжелых работах использует волов, на тех, что полегче, — коров. Но самое его любимое занятие — разведение свиней. Он откармливает огромных боровов на продажу и выращивает молочных поросят.

Барбора Сливницкая, маленькая старушка, тихая и работящая, целый божий день суетится по хозяйству: кормит свиней и птицу, доит коров, возится в саду да еще поварешкой орудует. Кричать она никогда не кричит, и все же ее слушается весь дом: сын Франчиш с женой (Франчиш вернулся осенью с военной службы и попал прямо в объятья бойкой, теперь уже затяжелевшей, Агнеши), Марта и Анча — дочки, да и сам Сливницкий. По ночам не спится хозяйке — ворочается, охает, греется теплом старого Томаша, — все строит планы, что делать завтра, послезавтра, через неделю, через год… А вот когда вернется с военной службы второй сын, Палуш…

Сливницкий слушает, слушает, но около полуночи поворачивается к жене спиной и со словами: «Барбора, дай спать!» — проваливается в сон, словно камень в воду. Тетка Барбора замолкает, еще о чем-то раздумывает, прочитывает «Отче наш» и засыпает. Но крик петуха будит ее, и она садится на кровати, шепчет молитвы — «Верую», «Ангел господен», «Отче наш» и «Богородицу»; постепенно шепот ее переходит почти что в крик, и Сливницкий, услышав сквозь сон слова жены: «…моли за нас, грешных, присно и в час смерти нашей, аминь!» — пробуждается окончательно, ворчит:

— Меня к своим молитвам не приплетай! Говори так: «Моли за меня, грешную, присно и в час смерти моей, аминь!»

Тут он шустро, как юноша, соскакивает с кровати, щекочет тетушку Барбору, сбрасывает с нее перину. Иной раз, когда уж очень развеселится, стаскивает жену с постели, сажает на лавку.

— Ах ты старый дурень! — притворяется старушка сердитой, на самом деле радуясь озорству мужа; это озорство, если говорить правду, легло в основу их долгого супружества и подарило им чистое золото совместной жизни — четверых детей и успехи в хозяйстве.

Урбан Габджа с Франчишем Сливницким —