Красное вино - Франтишек Гечко

Томаш Сливницкий отговаривал, — он-то знал Панчуху. Случай был для него ясен: конечно, маленький Марек перелетел через забор стараниями этого пьяницы, но найдется ли живая душа, чтоб доказать это? Никто этого не видел. Того, что лепетал ребенок, было недостаточно. А рана над правым глазом зажила раньше, чем Урбан все как следует обдумал.

Панчуха не торопился. Торопить события у него не было причин, — больше того, его чуть ли не страх разбирал, что в дело впутаются зеленомисские жандармы и сами подадут на него жалобу. Поэтому Панчуха держал ушки на макушке, прислушиваясь, что говорят об увечье Марека. Он понимал — тут дело посерьезнее, чем три раздавленных гусенка. По поводу гусят он не очень-то ломал себе голову. Такие самовластные расправы были обычными для Волчиндола и не вызывали возмущения. И Панчуха до поры до времени прятался в доме, пил и думал. Действовать он решился после того, как увидел Марека: тот бегал по саду без повязки, и следы ранения уже исчезли. Ах, как легко стало на душе у пьянчуги! В ней образовалась пустота, которую моментально заполнили шушуканья соседей. У Панчухи хватило ума посоветоваться с Болебрухом. И ему удалось поймать Урбана в сети. Да еще так просто и безнаказанно, что любо-дорого вспомнить!

У того самого забора, где случилось злополучное происшествие, лицом к лицу столкнулись враги. Вокруг не было ни души! Один забор между ними: Панчухе во спасение, Урбану во гнев!

— Так ты говоришь, Урбанко, будто я твоего мальчишку через забор кинул? — начал разговор Панчуха так громко, что Урбан удивился — чего это он раскричался.

Удивился — остолбенел от наглости чертова человечишки. Язвительно бросил он в ответ:

— Другой такой скотины нет, чтоб детишек через заборы швырять!

В это мгновение, не успел Урбан договорить, из-за угла Панчухова дома выбежали Большой Сильвестр с Панчуховой половиной. Они довольно хорошо разыграли сцену. Явились как раз вовремя, и Панчухе оставалось только крикнуть:

— Люди, слыхали? Жена, Сильво?

— Каждое слово! — заявил Сильвестр.

— Надо подать в суд! — заверещала Серафина. — Этак всякий голодранец позволит себе болтать, будто ты, чего доброго, отца родного убил!

Убить отца Панчуха не мог, поскольку тот умер, когда Шимон был совсем маленький. Но если бы отец был жив — Шимон не поколебался бы и на него поднять руку, если б только этого потребовала его жена.

Не успел Урбан опомниться, как черти уже скрылись в доме, оставив его за забором — с раскрытым ртом и отяжелевшими кулаками. Ах, как хотелось ему набить морду всем троим! Он был в ловушке и бессилен что-либо предпринять. Он злобно пнул ногой забор.

На этот раз судебное разбирательство тоже было кратким. Урбану влепили две недели условно да пол-сотню на судебные издержки. Из зала суда он вышел зеленый от злости. В городе встретил Оливера. Тот уже по цвету лица, по прищуренным глазам Габджи понял, чем кончилось дело. Но все же осведомился:

— Ну, как?

— Доказали и присягнули. Удивляюсь даже, как это мне только две недели дали…

— Сволочи! — выругался Оливер.

— Собачьи к тому ж, — добавил Урбан.

Зашли в кабачок «У Зеленой Липы», по недолго тут задержались — перебрались к Гнату Кровососу, где всегда было уютнее; да и вино Гнат Кровосос держал получше.

Заказали вина. Пили жадно, сжигаемые изнутри зноем: Урбан заливал поражение, Оливер подкреплялся в предвидении того, что должно было вскоре произойти. В углу длинной распивочной сидели все трое «собачьих сволочей», давясь свиным гуляшом. Хихикали и пили. Пили и скалили зубы, потешаясь над теми двумя. И «те двое» уже поняли — стычка неминуема. «Те двое» ничего не говорят — они молча и чутко прислушиваются к тому, что происходит в их собственных душах. Страшна такая речь, ибо в ней нет слов. И высказать ее надо другими средствами. Вот почему Урбан и Оливер уселись за столиком у самой двери, единственной, через которую можно выйти из трактира на сливницкую улицу. И — пьют.

«Собачьи сволочи», нажравшись, нахлеставшись и наржавшись, наконец расплатились и двинулись к выходу. Оливер, сидевший спиной к залу, заранее рассчитал, когда нужно лягнуть ногой, и двинул Панчуху по голени.

— Ах ты голодранец! Лягаться?! — вскрикнул тот.

— Кто это «голодранец»? — быстро обернулся Оливер, но наткнулся на Сильвестра, потому что Панчуха тем временем отскочил в сторону.

— Тот, кто спрашивает! — отрезал Сильвестр и влепил Оливеру оплеуху.

Урбан перевернул стол. Сильвестр уже успел схватить Оливера за голову, зажать ее локтем, выворачивая шею. Тут Урбан ахнул Сильвестра табуретом по голове. Большой Сильвестр выпустил Оливера, кинулся к Габдже. «Наконец-то!» — обрадовался долговязый Болебрух, но до Габджи не достал — споткнулся о Панчуху, который, желая ему помочь, грохнулся наземь. Для Урбана открылись две возможности: охаживать врагов сапогами или забросать их столами и скамьями. Он выбрал последнее. Тем временем Оливер сражался с Панчуховой половиной, получил от нее несколько затрещин, но сумел-таки оттеснить бабу в буфетную, запер ее там и вынул ключ из двери. Урбан трудился на славу, и Оливер не стал даже встревать. Он только следил за тем, чтобы остальные посетители не вмешивались в спор волчиндольцев, освобождал столы и стулья, чтоб соратнику его было чем забрасывать «собачьих сволочей», которые уже барахтались под кучей мебели.

Среди гостей было несколько человек из Зеленой Мисы и Блатницы, но большинство составляли сливничане, уже привыкшие к подобным происшествиям в кабачке Гната. Они с готовностью высвободили скамьи из-под своих задов и убрали со столов стаканы, а сами отошли в сторонку. С горящими глазами они ждут, чем кончится драка. Хохочут, хватаясь за животы, дразнят визжащую за дверью Панчухову супругу и дружно соглашаются, что такой великолепной драки не видывали с прошлого года, с тех самых пор как тут схлестнулись возчики из Святого Копчека.

Перешвыряв все столы и скамьи, Урбан с Оливером, красные, потные, остановились посреди распивочной; опустили руки, которым уже не за что было ухватиться.

Сам Гнат Кровосос, увидев, что сеанс окончен, вышел, похлопал бойцов по плечу — мол, то да се, превратили они его заведение в хлев, но это ничего, если только они возместят ущерб и выдадут ключ от буфетной.

Оливер отпер буфетную, Серафина выбралась оттуда; злобно бранясь, подбежала она к куче столов и скамей. Заваленные этой грудой жалобно скулят, и бабища берется за работу. Сильная, как лошадь, она расшвыривает громоздкую мебель, а любезные сливничане расставляют ее по местам. Люди из Зеленой Мисы и Блатницы окружили победителей, жадно слушают объяснение. Им и в голову не приходит помогать заваленным. И когда те в конце концов выкарабкались из-под столов и скамей и поднялись на