Красное вино - Франтишек Гечко

что не к чести доброго виноградаря полагаться только на самородную американскую лозу. Впрочем, делавар еще туда-сюда. «Зеленая Липа» в Сливнице уже привыкла к нему. Но другой покупатель не возьмет. Прочие же сорта «американцев» — черные и красные — просто смердят. Вино из них получается отвратительное. Они заглянули к Штрбику в подвал и сами попробовали: вино его оказалось еще хуже, чем они предполагали.

После дня всех святых Урбан и Оливер взяли мотыги и ножницы. В Урбановом саду на Воловьих Хребтах остановились возле «американцев» — дикой лозы, в которую задумали они вложить все свое будущее. Каждый куст дал три-четыре побега до двух с половиной метров длиной. Кусты посажены с двух сторон, вдоль дорожки. Подвязанные к высоким колышкам, они образуют шпалеру. Красиво! Урбан и Оливер осторожно срезали побеги от каждого куста, оставляя лишь по три самых сильных: по два метровых, по одному двухметровому. Срезанные побеги сложили длинной связкой. Затем позади каждого куста выкопали ямы, тщательно следя за тем, чтобы не повредить корни. Наклонили стебли, укладывая верхушками в ямы — осторожно, чтоб не поломать, — расправили побеги так, чтоб здоровые глазки смотрели вверх и были на уровне земли. И тогда прикрыли верхушки землей, набросали в ямы навозу и закопали совсем. К побегам подставили колышки. Так семьдесят девять кустов дикой лозы образовали до двухсот сорока гнезд!

Драгоценные срезанные побеги перенесли через дорогу, в подвал Оливера; еще раз обрезали их, оставив черенки длиной в локоть, и рассортировали, разложив по толщине на две кучки. Задумались виноградари над ними, над этими прутиками, срезанными под самым глазком…

— Что же нам с ними делать? — спросил Оливер.

— Прежде всего разделим! — ответил Габджа. — Половину привьем, половину оставим так, и вырастим их, как в парнике, на твоей застекленной веранде!

— Зимой?

— Нет, в апреле — мае! Дикие потом ты посадишь, а привитые возьму я. Перекопаю под них участок на Волчьих Кутах.

— А готовые купить нельзя?

— Дорого! Ничего, год-два еще продержимся.

— Купим хоть тысячу! Во сколько обойдется? — настаивал Оливер.

— Тысяча черенков дорого стоит. Больше трех сотен!

— Ого! А ты… прививать-то умеешь? — осведомился обескураженный Оливер.

— Немножко… Только ножи нужны. Вот гляди! — И он вытащил из кармана нож — странный нож с ручкой из темного дерева, с медными скобками и колечками.

— Фьюю! Что отдал за него?

— Пятерку.

Оливер взял нож, повертел в руках, разглядывая.

— Такой достанешь в лавке, где опрыскиватель покупал, — объяснил Урбан. — А за зиму научимся прививать на вербовых прутьях. Тут ничего мудреного нет — просто надо пальцы разработать…

В конце ноября Урбан принялся перекапывать свои виноградники. Начал с самого низа Волчьих Кутов. Лоза там уже очень старая. Урбан роет траншею в три лопаты глубиной, в полсажени шириной по всей длине участка. Он уже выкорчевал двенадцать рядов, убрал стволы и корни, повытаскал колышки и сложил их штабелем. И вот теперь — копает. Начинает работу, от которой зависит его жизнь в Волчиндоле. Переворачивает землю — ту, что была наверху, кидает вниз, нижние слои выбрасывает наверх. Поглощенный тяжелым трудом, похожим на рытье солдатского окопа, он даже не отдает себе отчета, что выворачивает наизнанку привычные волчиндольские законы, что восстает против здешней природы, обычаев, против поэзии этих мест. Не в том дело, что он перекапывает виноградник — это делают в Волчиндоле испокон веков; но для чего он перекапывает! В разрыхленную землю должен врасти чужеземный корень, увенчанный отечественной благородной кроной! Будто соединили черта с божьим ангелом: от первого взяли копыта да косматый хвост, от второго — белоснежные крылья и голубые глаза. Урбан злится, вытаскивая из земли черные, сухие корневища. Нет в них никакого благородства — так страшно они скрючены.

Весной, когда в Волчиндоле пришла пора распускаться виноградным почкам, людей охватил ужас. Четвертая часть лоз осталась бесплодной! Не развившиеся прошлым летом молодые хилые стебли померзли. Больше всего урона там, где свирепствовал грибок. У Урбана, правда, пока нет причин приходить в отчаяние: его виноградник хорошо идет в рост; и все же Урбан внутренне содрогается, зная, что это — только начало. На святых великомучеников ударили холода — небольшие, однако вреда они принесли достаточно. Но и это бы еще ничего. Самое худое объявилось в июне: широкая полоса заражения филлоксерой протянулась вкруговую от Чертовой Пасти до Оленьих Склонов. Подобно лишаям на здоровом теле, расползается нечисть по виноградникам: желтеет листва, побеги хиреют, кое-где целые кусты вянут и засыхают. Урбана ничуть не радует, что пока еще не находит он таких признаков в своих владениях. Побеги на Волчьих Кутах вытягиваются в этом году не так энергично, как обычно, особенно в нижней части виноградника — там, где самая плодородная почва. Урбан знает: филлоксера уже здесь, ее не остановишь, со временем она уничтожит все, и даже сероуглерод не поможет.

И потому он так доволен, что принялись почти все привитые черенки! Это несколько умеряет его опасения — успеет ли он опередить паразита, угрожающего ему из-под земли. Урбан еще раз весной опрыскал сероуглеродом Воловьи Хребты. На Волчьи Куты уже не хватило дорогого раствора.

Год выдался скверный. Страшная засуха; урожай на блатницких и зеленомисских полях скудный. Фруктовые сады не родили — на яблони и груши напала плодожорка; сливы пострадали от черного клопа. Половина волчиндольцев, объединившись попарно, отправилась куда-то к Новым Замкам наниматься жнецами и косарями. Урбан опять работал у Сливницких. Да и его бы не взяли, если б не поранил ногу Палуш — второй сын Сливницкого, вернувшийся с военной службы. Он хромал, нога его гноилась и никак не заживала.

А после того как убрали хлеб со слабым колосом и короткой соломой, случилась вещь, глубоко взволновавшая жителей Волчиндола.

Почти никто не обратил внимания на то, что четверо мужиков — Рафаэль Локша, Игнац Грча, Иноцент Громпутна и Адам Ребро — что-то зачастили от зеленомисского нотариуса в Сливницу да от Болебруха к Панчухе, захаживали и к старосте. Только в воскресенье, после праздника святого короля Штефана, в пору, когда мякнут ранние сорта винограда, эти четверо стали ходить по всем домам. От Сливницкого завернули и к Габдже. Были они уже навеселе, потому что до этого довольно долго просидели у Болебруха. Войдя во двор, шумно закричали:

— Будьте здоровы, Урбан с Кристиной! Где вы там?

Габджи выбежали от стола прямо с ложками в руках, разинули рты:

— В чем дело?

— В Америку едем!

— Хотим мир повидать!

— Заморские страны!

— А чего тут сидеть, поджав брюхо!

Так кричали они наперебой.

— Ишь черти! — удивился Урбан. — Когда же вы?

— Сейчас, сегодня! Вот прощаться пришли!

— Господи Иисусе! — запричитала Кристина; она, правда, слышала об их намерении, но не думала,