Красное вино - Франтишек Гечко

Урбан скрылся в подвал. Вынес вино и стаканчики. Налил.

— Ваше здоровье.

— И до свиданья!

Вниз по дороге, окаймленной сиренью, прогромыхал воз. Фыркали лошади. Сам Большой Сильвестр держал вожжи.

— Оставайтесь с богом, Габджи! — уже с дороги крикнули уезжающие.

И зашагали вниз.

Они уже вряд ли слышат, как Урбан и Кристина желают им счастливого пути…

Волчиндольцы, взбудораженные слухом и той поспешностью, с какой этот слух становится явью, выходят на дорогу. Мужики почесывают затылки, бабы комкают углы передников. Охают… Реброва жена вскинула на телегу деревянный сундучок и холщовый мешок с одеждой. Плача, семенит она босиком вниз по дороге, а за ней — четверо детишек. Бедняжечки, их и от земли-то не видать, такие маленькие, даже плакать толком еще не умеют…

Народ валит по дороге, кричит:

— В Америку едут!

Эхо, отражаясь от Оленьих Склонов и Волчьих Кутов, насмешливо откликается:

— …едуууу…

Урбан и Кристина с детьми спустились со всеми до самой Паршивой речки. То, что сейчас происходит, напоминает им собственное переселение в Волчиндол каких-нибудь три года назад. Но тут же они почувствовали и различие. Тогда тоже сбегались люди, и руки им жали, и удивлялись, — но все это было весело, вроде свадебного шествия. Теперь же — скорее похороны: прощание, разлука… Четыре семьи разбиваются, распадаясь. Мучительная это вещь…

Кристина всхлипывает. Урбан упрямо молчит.

Но когда у Паршивой речки четверо уезжающих стали обнимать своих жен, а потом и детишек по очереди — Габджи отвернулись; только слышат — женщины плачут, и даже не плачут, а воют, ревут… Да дюжина малых ребятишек пищит, хнычет… Никогда, никогда еще так горько не плакали волчиндольские дети…

— Проклятый час!

Восемнадцать самых печальных столпились вокруг телеги. Еще раз пожимают руки. Реброву жену оттаскивают силой. Большой Сильвестр, давший уезжающим денег на дорогу, уже сидит на телеге, щелкает кнутом. Лошади тронулись.

— Пошли!

— Не жизнь, а дерьмо! — буркнул Эйгледьефка.

Телега уже громыхает по мосту. Уже сворачивает на шоссе, ведущее вдоль Паршивой речки к Сливнице.

— С бого-о-о-ом!

— С бого-о-ом!

Толпа перед мостом не расходится.

Только тихий плач жен да всхлипывания детей, оторванных от отцов, нарушают тишину. Долго стоять этой тишине. Плач и рыдание скроются за стенами хатенок. На смену им придут тихие слезы. И будут беззвучно капать во время печальных молитв…

Урбан и Кристина уходят первыми. Впереди них топочет ножками Марек. Ему шестой годик. Кристина, неся на руках двухлетнюю Магдаленку, говорит дочурке:

— Только бы нам не расставаться с нашим таткой!

— Ха! Да я никогда не поеду в Америку!

Кристину радует решимость мужа.

Но у него, у этого сурового работника на земле, рвется с языка еще что-то и, не найдя для себя слов, падает ему прямо на сердце. Это — трудное, отважное и великое намерение. «Я буду держаться! Только мертвого меня отсюда вырвут!»

«ЭТО — КАРА ЗА КАПЕЛЛАНА!»

В тот год, когда волчиндольские виноградари присмирели гораздо больше, чем от них ожидали, жизнь в Зеленой Мисе тоже шла ни шатко ни валко. Весной она еще бежала, как конь, не разбирая путей-дорог, зато под осень уже только опасливо ползла — словно уж, которому наступили на хвост.

Случилось так, что весенний паводок унес в Паршивую речку свиные хлевушки Гоштаков — бедняцкой окраины Зеленой Мисы — и подмыл глинобитные домишки гоштачан; а летний пожар истребил усадьбы в Местечке, центре села, и лишил богатых местечан крыши над головой.

Это двойное несчастье, посетившее Зеленую Мису, могло бы надолго положить конец чванству гордых местечан и погасить зависть гоштачан, проявлявшуюся в жестоких драках и дерзких кражах. Настало подходящее время подать друг другу руки и общими усилиями взяться за восстановление разрушенного. Такое время выпадает в деревнях раз в сто лет, обычно — после больших бедствий, когда уравниваются имущественное и духовное состояние недавних богачей и бедняков, когда никто ничем не отличается от остальных — короче… когда все теряют всё. Тогда нет ничего такого, из-за чего стоило бы ссориться, завидовать друг другу, задирать нос и надуваться от спеси.

Все было бы хорошо, если б не Волчиндол, который, к своему стыду, хотя и имеет собственного старосту, все же, по благорассуждению бога и императора, считается частью Зеленой Мисы; так вот этот самый Волчиндол не захотел дать зеленомищанам спокойно обмазывать глиной стены, тесать крыши и влезать в долги.

Томаш Сливницкий убежден, что несчастье жителей Зеленой Мисы — отнюдь не в паводке или пожаре, а в их собственной коровьей натуре: точнее — в том, что они готовы стоять по уши в навозе, был бы корм в яслях. В представлении Сливницкого человек из Зеленой Мисы — не больше, чем хорошо откормленный вол, у которого вместо крови в жилах киснет коровье молоко.

Чем же иначе можно объяснить, что зеленомищане позволили убрать из своего прихода капеллана?! Так уже повелось — чем большими ослами показывают себя зеленомищане, тем большие пройдохи захватывают места нотариуса, настоятеля и старосты.

— Лошаки!

— Телята!

Капеллан, о котором зашла речь, не походил ни на кого в округе. Это был тощий человечишко с огромным кадыком, волосатый, с костлявым лицом; голос у него был выкован тонкий, а глаза так горели, что, казалось, прожигали насквозь душу человека, обнажая его совесть. Женщинам он не нравился. Они даже не очень допытывались, откуда он родом и кто его родители. Уже по одному этому можно судить, каков он был!

В Зеленой Мисе он продержался всего полгода — с сентября до марта. И просто невероятно, что за такой короткий срок ему удалось сунуть нос во все горшки! Своей первейшей обязанностью он счел лично познакомиться со всеми грешниками и праведниками.

Так, например, во время проповеди, — а дело было, как назло, в первое воскресенье рождественского поста, — он бодро попросил управляющего имением барона Иозефи, чтобы тот старался поддерживать общежитие для батраков, по крайней мере, на уровне свиных хлевов! А чтобы управляющий это лучше понял, капеллан повторил свою просьбу и по-венгерски[16]. Кто хочет, пусть сам себе представит, что творилось в душе благочестивого господина, сидевшего на первой скамье и видного всем и каждому, даже самому распоследнему из зеленомищан!

Жадного Вола, местного корчмаря, который вследствие нехватки общественного разума у жителей Зеленой Мисы отправлял там еще и функции старосты, капеллан предупредил, что можно еще терпеть, когда он стремится следовать примеру Каны Галилейской, но что ему не следует при этом забывать, что галилейские свадебные гости не подписывали никаких векселей, как это делают одураченные местные прихожане. Жадный Вол, правда, не был богобоязненным человеком и совесть имел жесткую,