Красное вино - Франтишек Гечко

на четыре. Остатки ветки грабинника Марек бросил в огонь — на ее дымок, пожалуй, опять Сливницкий набежит… Теперь можно подмести винодельню и вымыть в ней пол. А полдень совсем близко. Негреши проковылял к звоннице у святого Урбана. Марек оглянуться не успел, как затенькал колокол с детским голоском.

Надо перекреститься, потом подбросить корове сечки, поросятам и гусям — осота, а главное — загнать в дом Магдаленку с Кириллом и Мефодием, стать всем на коленки у сундучка и прочитать им вслух молитву к ангелу господню. Маменька очень строго следят за этим. Так. А теперь — принести на совочке раскаленных углей из-под котла, всыпать в плиту. Это тем удобно, что огонь разгорается сразу. А чтоб дети не пищали, им надо строго сказать, что они плохо молились, пусть начнут еще раз. Пока малыши твердят молитву, Марек вынимает из духовки пустую лапшу, половину перекладывает на сковородку. Когда лапша подогрелась — он разбивает о край сковороды два яйца, перемешивает все. Дети обрадовались было, что покончили с молитвой, но они ошибаются: еще «Отче наш» за татеньку! Пока они тоненькими голосками тянут «Отче наш», лапша с яичницей поспевает, только надо еще достать миски и ложки. Пока он все это нашел и расставил на столе, детям пришлось прочитать еще по разу «Отче наш» и «Богородицу» — за коровушку, чтоб давала молоко. И уже тогда только, когда миски наполнены доверху дымящейся едой, ребятишки опрометью бросаются за стол. Понукать их не нужно — едят так, что за ушами трещит. А юный повар вылизывает сковородку. Лапши на ней осталось мало, и он соскребывает пригоревшие корочки. Ложка так гремит по сковороде, что в ушах звенит. Маменька тоже так делают.

Пока малыши едят, Марек успевает сбегать в сад, посмотреть, как там ведет себя котел с водой и не начался ли пожар. За то время, что дети ели, мылись, убирали посуду, в котле в пятый раз закипела вода, и Марек взялся за вторую — четырехоковную бочку, и за две первых — двухоковных. Еще один котел — и все бочки пропарены!

После этого он моет пол в винодельне, — кирпичный пол стал красный, будто на него пролили кровь! И железный стержень пресса успел Марек почистить золой. И низкий деревянный чан под прессом, в который ставят тяжелые отстойники, стянутые железными обручами, залит водой — настоящее озеро. И нигде вода не вытекает — отверстия заткнуты тряпкой.

— Боже мой, сынок, что ты делаешь?!

Кристина, едва переводя дух от испуга, остановилась в дверях. Посмотрела в угол сада, где парились бочки, и застыла в изумлении. А Марек торжествующе глядит на мать, глаза его блестят… Ах, не радует это Кристину! Подошла неверными шагами, с несчастным, убитым выражением, обхватила сына, слезами облила.

— Ох, сыночек мой, какие же мы с тобой убогие!..

Марек, недовольный, отстранился. Не любит он слез и малодушия. И, подождав, пока мать немного успокоилась, молодцевато выпрямился.

— А я вовсе не убогий, смотри, какие у меня сильные руки!

И протянул ручки, тонкие, как щепочки. Кости-то еще ничего, крепкие, да мускулов на них нет! И не знает бедная мать — плакать ей или смеяться. Нет, определенно в мальчике есть что-то такое, что гонит прочь отчаяние, что всеми силами старается отвести молот войны, бьющий прямо по темени. Что ей остается делать? Только одно: подчиниться радостному чувству, созвать детей и — приготовить ужин…

В мисочку Марека она с верхом наложила жареной картошки. Но этого ей показалось недостаточно — и она вывалила содержимое миски опять на сковороду, подбавила еще сала. Все это она проделала любовно и торжественно, будто снова кормила своего первенца грудью.

Из Подгая на помощь никто не пришел, только передали оттуда весть, что Катарина внезапно слегла. Упала с пятой ступеньки лестницы, и ребеночек у нее сразу родился, пожил немного, да и помер. Весть запоздала, и Кристине пришлось срочно отправляться в Подгай, оставив Марека в винограднике на Волчьих Кутах, куда она с ним только что поднялась. Не в одеяльце к святому крещению понесет она племянника, а в гробике на кладбище… Ах, как много горя на этой земле! И больше всего горя скопляется именно тогда, когда работы по горло.

Марек этого не ощущает. Ему некогда раздумывать о горестных событиях. На Волчьи Куты перенесены все шесть путен. И первая из них почти полна. Близнецы и Магдаленка бегают по междурядьям: виноград уже совсем созрел. А Марек рад — хорошо, что дети не хнычут. Путна, наполненная до половины, стоит между шпалерами лоз, всыпать еще ведро, приладить ее на спину, надеть на плечи лямки… Путна не так даже тяжела, как неудобна! Сюда бы спину пошире. А когда и спина узенькая и лямки длинны — путна сползает чуть не до пят. Приходится очень низко наклоняться и так, согнувшись, шагать вниз. С каждым шагом путна становится тяжелее. Спускаться под гору с грузом на спине трудно даже самому сильному мужчине. Легче уж взобраться в гору, например, с путной навоза, чем спуститься с виноградом. Но Марек этого еще не знает. Ногами он перебирает быстро, как тот конь в песенке — гордый вороной конь. Глаза мальчика лезут на лоб, лицо посинело. Он должен выдержать! Ведь он уже в своем саду… Ноги болят, словно их рвут крючьями… Вот уже и колодец… Только бы выдержать! Хорошо, что никто не видит. А если?.. Но сам Марек уже не видит ничего. Глаза его полны слез — от отчаяния, что он такой слабый. Возле сарая он падает ничком, путна придавливает его к земле, виноград вываливается ему на голову. Ему даже не больно — зато как сразу легко стало! Как хорошо не шевелиться… Он полежал, отдыхая. Потом начал подниматься. Усилий никаких не понадобилось — путна сама снялась. Марек перевернулся, разъезжаясь руками по просыпанным гроздьям… О ужас! Над ним стоит прабабушка!

Она не смеется, не плачет, не бранится. Безмолвно подняла мальчика, отвела к колонке. В голове у него шумит, но это ничего. Вода в кадке для розового вина окрасилась в красноватый цвет, когда прабабушка обмывала ему лицо. Рот, нос и лоб — все было в крови, потому что, падая, он проехался лицом по дорожке, усыпанной острым щебнем. И из ладоней сочится кровь. Старушка, вводя в дом маленького носильщика, пробормотала про себя:

— Так мало у него крови — и та вытекает!

Чуть ли не сердито уложила его в постель. Сердится прабабушка на весь свет. Марек трясется в ознобе, стучит зубами. С большим трудом стащил с себя штаны. Разуваться не нужно — он бегает босой. Ладони, губы, лоб уже