Красное вино - Франтишек Гечко

— Вот вам! И не стыдно так измываться над бедной женщиной?

Кристине даже некогда поблагодарить. Она бросается к своим корзинам; шепнула что-то Мареку, и вместе они открыли товар, поставили весы на тротуар. Ждать им не пришлось — покупатели налетели сразу, целая толпа женщин собралась вокруг них. И не удивительно: персики величиной с кулак, румяно-золотистые, — кажется, так и просят: купите нас, всего сорок геллеров за кило! Никто даже не торгуется — так хороши персики. Они сняты с тех самых деревьев, что выписал Урбан Габджа, ныне рядовой Семьдесят второго пехотного полка, сформированного где-то в Венгрии. Мать и сын отвешивают, получают монетки. Но толпа, собравшаяся вокруг, привлекла внимание одного из сливницких спекулянтов. Он купил килограмм и, расплачиваясь, потрогал весы:

— А весы-то у вас неправильные.

— Отойдите, не мешайте! — отрезала Кристина.

Она проворно отпускает покупателям. Радуется: за какой-нибудь час все продадут, успеют еще купить кое-что и вернутся домой к полудню. Дома осталась одна Магдаленка с близнецами, как бы не было беды…

Но беда разразилась не там, а здесь. Из толпы вынырнул тот же пристав. Он уже не обращается к Кристине на «вы», он груб как конская скребница. Рявкнул:

— Ага, баба, поймал я тебя: весы твои врут!

Кристина от испуга так и села. Марек широко раскрыл глаза, сердце у него екнуло. Попробовал поднять маму на ноги — напрасно: она совсем обессилела. Глаза мальчика устремились на пристава — были бы это ножи, заколол бы его на месте!

— А вот я тебе по уху дам, паршивец! Все убрать. Увязать корзины — и марш за мной!

Кристина совсем убита, слова не вымолвит. Марек заплакал от ярости. Мать покорно увязала корзины и тяжелым шагом, как рабыня, пошла впереди пристава. Путь их лежал мимо перекупщиков; тот, что купил кило, злорадно сказал Кристине:

— Ну вот, разве я вам не говорил, что у вас неправильные весы? Жаль мне вас, но не такой я человек, чтоб не помочь в беде. Перевесим на моих.

И он взялся за корзину. Кристина, задыхаясь, попробовала сопротивляться, но это не помогло. Пристав стоял рядом с каменным лицом. Он был явно доволен. Персиков оставалось еще пятьдесят килограммов.

— По сорока не дам — фрукты помяты.

— Воры, разбойники! — в отчаянии крикнула женщина.

— По тридцати!

И спекулянт уже отсчитывает деньги — пятнадцать крон — и сует их Кристине. Только расплатился, тут же объявил цену покупателям: полкроны за кило! Но Кристина уже не слыхала этого. Оглохшая и ослепшая, она еле бредет впереди пристава, который несет ее весы. Если б не Марек — он ведет маму за руку, — натыкалась бы на всех прохожих. Зато сын, скрипя зубами, видит все. В глазах его застыла почти звериная ненависть. У самого входа в ратушу он успел шепнуть матери:

— Только не говорите, откуда мы. Скажите — из Блатницы, а фамилия Вандак. Там таких нет.

И он крепко сжимает руку матери, впиваясь в ее ладонь острыми ноготками.

В ратуше, в помещении, где широкие зады сливницких полицейских обрастают салом на скрипучих стульях, составляется протокол. Весы отправляются на склад. Дело пахнет штрафом. А на бумаге появляется запись: «Vandák Magdolna, parasztnő. Sárfő, 48 sz.»[44]. Потом, когда все уже записали, с Кристины требуют гульден за печать. Монета выкладывается на стол рукой, дрожащей от страха и плача. После этого на бедных жертв еще и гаркнули, вытаращив глаза:

— Ну, чего пялитесь? В кутузку захотели?!

Женщина и мальчик вылетают пулей. На площадь они не возвращаются — обходят вокруг францисканского монастыря. По дороге, ведущей в имение, заляпанной коровьим пометом, мимо навозных ям, спешат они к крепости; от нее — к сахарозаводу, а оттуда уже прямой путь на Волчиндол. Только и успели купить в лавчонке у заставы фунтик леденцов для счастливых волчиндольских детишек, которые еще не знают, какой это гнусный город — Сливница.

Зато дома, на Волчьих Кутах, в домике с красно-голубой каймой; мать и сына ждет куда больше радости, чем они потеряли в Сливнице. Еще в кухне обоняние их пощекотал запах нафталина. Ой! Вон на вешалке — солдатская шинель, поверх нее висит широкий ремень с латунной пряжкой и штыком! В доме, куда еще не ступала нога солдата, такие вещи вызывают страшный переполох, особенно после приключений в городе. Но как только тихо приотворилась дверь в комнату — даже чуть-чуть раньше — спадает камень со сдавленного сердца, а тело становится невесомым… В этот миг и мать и сын — оба легки как пух, и даже если б кухонный порог вдруг воздвигся высотой в Бараний Лоб — они все равно его перепрыгнули бы: минуты встречи творят чудеса!

Они не в силах говорить связно — да им и не до того: из самых глубинных недр их душ вырываются только какие-то возгласы. Счастье затопляет бедную комнатку.

В тот день был для них праздник святого Свидания. На столе лежит солдатский ранец. И волосатые руки мужчины, пришедшего на побывку с русского фронта, выловили из него, словно раков из затоки Паршивой речки, свисточки на шнурках, две штуки. Близнецы протянули к ним ручки. И комната наполняется свистом; всегда резкий, невыносимый свист сейчас кажется ласковым, мягким. Затем мужская рука вытаскивает из ранца сверточек, завязанный в чистую портянку, а в нем игольница с иголками, две катушки с нитками — белыми и серо-зелеными, лоскут вишнево-алого сукна, какое идет на петлицы, несколько пуговок, белый наперсточек с черным крестиком. Глаза дочки расширяются, синеют, как быстрицкие сливы в августе. А мать закусила губы и часто-часто моргает — иначе не удержится. Но мужская рука вынула еще что-то коричневое, с козырьком кофейного цвета из плотного блестящего картона: русская фуражка! Солдат взглянул на сына, поколебался немного — и все же надел фуражку на детскую голову. Она немного велика, но сзади можно заколоть булавкой. Мальчик от радости сам не свой. Мышцы лица, раздвигающие рот в широчайшей детской улыбке, даже болят от напряжения. Ни один король не радовался так коронации! Но лицо матери затуманилось, она открыла было рот, чтоб сказать, — да сдержалась, подумала только: «Дай бог, чтоб никогда ему не пришлось надевать на голову такое!» А на стол уже легли перчатки — новые, серо-зеленые. Женщина тотчас натянула их на руки — в самый раз! Обняла мужа, легонько сжала его плечо зубами, — чтоб смолчать, не высказать того, что сейчас подумалось: «Ничего нам не нужно, только бы ты насовсем вернулся!»

Еще в ранце нашлись две банки консервов и пачка сухарей. Близнецы принялись катать банки по полу, и четыре пары детских челюстей задвигались, трудясь над чем-то хрустким, жестким, но вкусным.

Это —