Красное вино - Франтишек Гечко

их день. Люди работают, а у них — праздник. Речи уже звучат связно, и их так же много, как гальки в русле Паршивой речки. Вся семья держится вместе — словно боится, что кто-нибудь разлучит их. В комнате ничего не изменилось с тех пор, как Урбан ушел на фронт — только на образе пражского младенца Иисуса отвалился кусок позолоты с рамки. И в винодельне смотрели на Урбана старые, знакомые предметы. В подвале стоит еще двухоковная бочка, отозвавшаяся на стук солдата сытой полнотой. Жена вытащила затычку, сняла со стены ливер, подала мужу. Тот начал насасывать, и когда в стеклянном пузыре заклокотало — словно вскипело красное вино, — она подняла свечу повыше, чтоб как следует разглядеть: каков он, хозяин, пришедший в гости? Он проведет с ней девять суток. А потом?.. Ах да, стаканчики… И — выпить в честь встречи… И налить в бутылку, захватить в дом.

В сарае, рядом с коровой — теленок. Когда Урбан уходил, его еще не было. Теленок рыжий, с розовыми пятнами. Вытянув шею, лижет солдату руку.

— Как у вас с кормами?

С кормами пока ничего. Участок, арендованный в Долинках за рекой, дал два воза сена. И еще даст кукурузы для свиньи, а для людей — картофель. Но жена не сказала этого: ее резануло словечко «у вас». Почему — «у вас»? Не «у нас»? Господи, да ведь «нас» нет уже давно… «Мы» только «были». И она пробормотала, почти не раскрывая рта:

— Да неплохо. А на подстилку накосим в оврагах. Только бы ты был дома!..

Солдат вздохнул и вышел из сарая.

Свиной хлев того и гляди развалится. Завтра солдат возьмется за работу. Поросят двое — они еще маленькие, но бойкие. Третий сдох. Вот странно: сколько помнит Урбан, всегда у них один поросенок погибал.

На гусей в закутке Урбан взглянул лишь мимоходом; и на кур, копошившихся в пыли под навесом. Потом взгляд его скользнул по саду, по верхушкам яблонь и слив. Да, урожай будет неплохой! Сливы уже начали краснеть.

А теперь самое главное — виноград! Лозы здоровы, окучены, подвязаны, опрысканы. Ягоды уже налились, им осталось только перейти от кислого состояния к сладкому. «Чабянская жемчужина» уже созрела. Осы успели полакомиться ею, теперь выедают пчелы. Без ос они не справятся — самим-то не проколоть кожицу ягод.

Поднимаясь на холм, будто на чердак, солдат заходит в междурядья, раздвигает листья. Улыбается. Ласковым взглядом окидывает любимых — Марека похлопал по плечу, погладил по русской фуражке. А жену только взял за руку и жмет эту руку, долго жмет…

Когда спустились обратно и маленькой стайкой пошли к Бараньему Лбу, встретили на дороге старого Сливницкого.

— Здравствуйте, дядюшка Томаш!

— Здравствуй, Урбан! Надолго?

— На девять суток.

— Ну, идите смотрите, — хорошо там у вас. А мне грешно вас задерживать… еще и завтра время будет!

В саду на Воловьих Хребтах темно: деревья уже разрослись, соединились кронами. Фруктов не так много, зато они крупные. Нижняя часть виноградника окучена и подвязана, но половина кустов еще топорщится во все стороны; земля заросла вьюнком и куриной слепотой.

— Мы здесь сейчас работаем, — извиняющимся тоном говорит Кристина. — Никак не управимся! Я подвязываю, Марек окапывает.

— Завтра же возьмемся за дело втроем!

Потом все садятся. Марек принес в пригоршнях спелую «чабянскую жемчужину», высыпал гроздья в руки отцу. Прибежали близнецы, сели на колени: Кирилл — к отцу, Мефодий к матери. Дочка и старший сын устроились у ног родителей — слушают с умными личиками. А разговор весь состоит из одних похвал и улыбок. Будь у солнца кисть да еще талант художника — постояло бы подольше на западе, написало бы картину человеческого счастья. И, может быть, если бы заглянуло оно в сердца членов этой семьи, — не хватило бы ему всего неба. Бывают такие минуты в этом скорбном мире, когда счастье бедных и бессильных людей затопляет весь небосвод.

Но господи боже ты мой, какое же оно короткое, это счастье! Только-только взбежало на пригорок — и уже сползает вниз. И чем ближе минута, которая зовется расставаньем, тем больнее сердцу. Что делать? Да ничего — покориться, поцеловать спящих близнецов, погладить по головке дочку, изумленно открывшую глазки, с силой оторвать от себя, когда ее тоненькие ручки-прутики обовьются вокруг шеи. А с сыном, который не спит с полуночи, попрощаться по-мужски, снять с него русскую фуражку, положить на его голову руку и сказать на пороге:

— Марко мой, хозяйствуй, как прежде!

Росистым утром вышли в путь солдат в шинели, с ранцем на спине, — а в ранце хлеб, кусок сала, бутылка вина да смена чистого белья, — и женщина с корзиной «чабянской жемчужины» для продажи городским дамочкам. Затворив за собой калитку, остановился солдат на дороге, посмотрел поверх живой изгороди из барбариса на мальчика, что стоит в дверях дома, комкая в руках русскую фуражку и мужественно подавляя слезы.

— Оставайся с богом!

Солдат и женщина с корзиной винограда, обвязанной холстиной, к восьми часам проделали трудный путь. На Троичной площади в Сливнице сняли с себя поклажу. Торговля как раз начиналась. Они не стали ждать рыночного пристава, чтобы уплатить ему за место. Солдат вынимает гроздья из корзины, женщина взвешивает на весах Сливницкого, бережно укладывает в кошелки покупательниц и принимает деньги: по полкроны за кило. «Чабянская жемчужина» — королевский виноград, один вид его притягивает взоры, а как попробуешь — сладким ароматом растает на языке; от покупателей отбою нет. Этот виноград Урбан выписал из равнинной Венгрии. Он родит не каждый год, иной раз осыпается, и обрезать его надо довольно низко, — но уж если он удался, продавать его одна радость: расхватывают с бою, берут по два-три кило. Дамочки теснятся, толкаются вокруг весов — только что драку не затевают. Но все напрасно: винограду осталось лишь на дне, и весь остаток укладывается в корзину какой-то тучной сливничанки.

Кто-то хлопнул Урбана по плечу; оглянулся — стоит здоровенный как бык франтоватый детина. Вид у него дружелюбный.

— Здорово, зять! На побывке, что ли?

Урбан сначала вздрогнул, но, взглянув в улыбающееся лицо молодого шалопая, весело вскрикнул:

— Вот тебе и на — Рошко! Здорово! Да ты стал чертовски сильный парень!

Кристина, увязывавшая в холстину пустую корзину, подняла глаза, полные ненависти. Не хватало еще этого встретить! Тогда, в лавке, при продавщице, постыдился сестры-крестьянки… Но Рох порядком поджал хвост, потому что вчера его призвали в армию, и теперь, встретив сестру с мужем, он захотел помириться с нею через Урбана. Во-первых, нехорошо уходить на войну с грехом на душе, а во-вторых — когда-то ведь Кристина таскала его на собственном горбу. Но по лицу сестры Рох